Та штука, что должна была быть у твари головой, тоже выглядела непрезентабельно. Однако когда каратель небрежно пнул сапогом неопрятный нарост на боку странного зверя, тот неожиданно лопнул, и оттуда, словно сдувшийся мяч, на оплавленный бок упала еще одна… вторая… покрытая слизью и чешуей, до боли знакомая треугольная голова. По которой я с содроганием и признал в звере самого обычного нурра.
– Первый раз так близко к форту их вижу, – сплюнул Дол, пока я неверяще рассматривал существо. – Обычно южнее на них натыкаемся. Да и то уже на раненых или умирающих. А этот вон как… еще сохранил силы на прыжок. Тебе повезло, что он промахнулся.
Почувствовав на себе чрезвычайно острый взгляд карателя, я встряхнулся и отвел глаза от почти что родича.
– Да, – подтвердил Дол, когда мы встретились взглядами. – Ты шустрый. Я-то думал, с твоей спины снимать тварь буду, а ты вон как, упал чуть ли не быстрее, чем я его подстрелил.
– Что с ним? – после небольшой паузы кивнул я на зверя. – Почему он… такой?…
– Такой изменчивый? Да кто ж его знает. – Дол снова сплюнул. – С этими лесами все не так. И деревья ненормальные. И некко ведут себя неправильно. И даже нурры превращаются в таких уродин, что я бы тоже не поверил, если бы не видел, как они это делают.
– Это что, магия? – нахмурился я.
Но каратель лишь с горечью отмахнулся:
– Да какая магия? Магию всю деревья сжирают. А это… не знаю. Но что-то есть в этих лесах, Таор. Что-то непонятное. То, что меняет и живых, и мертвых. Причем совсем не в лучшую сторону.
Я помолчал, а затем подошел к мертвому нурру вплотную и присел на корточки.
Зверь и впрямь выглядел неправильно. Нет, нурры действительно довольно изменчивы. Вернее, они гораздо более подвержены изменениям и способны приспосабливаться даже там, где это кажется невозможным. Но все же задействованные ими механизмы обычно работали так, что изменения выглядели если не естественными, то как минимум обоснованными. Шерсть в холодных горах. Жабры в воде. Чешуя в жаркой пустыне. А здесь с животным произошло что-то совсем уж невообразимое. Его туловище было непропорционально большим. Лапы, напротив, казались слишком худыми для такого массивного тела и при этом, как выяснилось, одна короче другой. Второй хвост после смерти у него тоже отпал. В смысле отвалился, как ненужная запчасть у автомобиля. И это при том, что перед смертью в этом не было ни малейшей необходимости. Что же касается того жутковатого преображения, что я видел, то оно совсем не походило на то, что зверь собирался меняться ради удачной охоты. Логично это было сделать до прыжка. Но никак не во время и тем более не после. А нурр менялся и потом. Причем менялся бесконтрольно. Неправильно.
Я такое видел однажды. В кино. Где как-то показывали фантастический фильм с похожими явлениями и называли их результатом спонтанной, то есть неконтролируемой мутации.
– Они все здесь такие, – хмуро ответил на мой невысказанный вопрос Дол. – Нормальных просто не бывает. Старик считает, что где-то неподалеку обитает их стая. Но больных они изгоняют, поэтому мы и видим их совсем страшными, а не такими, какими они обычно бывают.
– И сколько таких нурров ты увидел за полгода?
– Шесть.
– Сколько? – озадачился я, поднявшись на ноги.
Дол снова усмехнулся:
– Мертвыми – шесть. А живыми и того больше, только мы не всех убили – слишком уж за ними нелегко угнаться.
Я нахмурился еще сильнее и отступил от тела.
Шесть? Не многовато ли больных для такого короткого периода? И нет ли связи между тем, что тут так много здоровенных, невесть как и зачем видоизменившихся некко, и тем, что в этих же самых местах стало так неоправданно много смертельно больных нурров?
А ведь мы стихийной магии не поддаемся.
Тогда что же, действительно мутации? С такими последствиями? Прямо скажем, маловероятно, чтобы эти изменения могли быть вызваны естественными причинами. Но тогда, выходит, на них воздействует что-то другое? Что-то, что прячется в этих странных лесах и, возможно, воздействует не только на нурров, но и вообще на все вокруг?
– Пойдем, – так же хмуро бросил Дол, настороженно обшаривая глазами притихший лес. – Больные нурры стаями не ходят, но рисковать я не хочу.
В последний раз взглянув на мертвого зверя, я отвернулся. А затем по-быстрому окинул окрестности сначала магическим, а потом сумеречным зрением и удивленно замер, обнаружив, что шагах в двадцати от нас, среди листвы, вяло ворочается бледно-зеленый комочек.