Я не помнил этой надписи. Но перед глазами возникла вдруг подёрнутая пеленой времени картина: болезненно худая рука, медленно выводящая на странице каллиграфическим почерком округлые буквы.
— Странно, — сказала мама, заглянув в книгу.
— Очень странно, — повторила она и, подойдя к шкафу, достала с верхней полки точно такую же книгу. Она почти не отличалась от той, что я держал в руках. Только год издания лет на сорок позже и конечно же её форзац был девственно чист, точнее слегка желтоват.
— Кто такой этот Александр? — спросил я уверенный в том, что это просто мой тёзка. Ну, не мог же я в самом деле жить в сороковые годы прошлого столетия?
Мама пожала плечами.
— Наверное отец притащил. Вечно он всякий хлам притаскивал.
Я знал, что это неправда. Книги отец не любил, не читал и тем более не собирал. Тимура с командой и дарственной надписью я забрал домой. Время от времени листал страницы, пытаясь вспомнить, но память подкидывала лишь тонкую руку, выводящую надпись, да один раз прозвучал в голове незнакомый женский голос «Мне кажется, что я сплю».
Полгода спустя приехал Егор Михеев. Буквально вломился ко мне в шесть утра субботы. Привёз несколько бутылок вина и с гордым видом выставил их на стол.
— Настоящее, южноафриканское, — сказал он, лопаясь от радости. — Не то пойло, к которому все привыкли.
Пришлось пить вино, довольно мерзкое на вкус и слушать не менее противные речи Михеева. Егор был фотографом, очень даже неплохим, если судить по его работам, которые он продемонстрировал мне на экране побитого жизнью ноутбука.
После второй бутылки речь зашла о Кевине Картере, фотографе, кумире Михеева.
— Я знаешь что, — произнёс Егор. — Я тоже вскрываю нарывы общества. Вот, гляди!
Я уставился на фотографию. Город. Пустынные улицы. Девочка стоит на тротуаре, прижимая к груди рюкзак, словно защищаясь. Ей лет семь или восемь. На ней летнее платьице и вся она такая тонкая и беззащитная. Напротив — собаки. Три. Две чуть в стороне, а вот одна подошла совсем близко. Даже на фото виден её чудовищный оскал.
— Не постанова, — сказал Егор. — Повезло просто. Прикинь, иду, а там они. Я всё ждал, чтобы собака в неё вцепилась. Такой был бы кадр! Но там какой-то придурок всё испортил. Подбежал и разогнал собак.
— Михеев, — я не верил своим ушам. — Ты идиот?
— Почему идиот? Я же не хотел, чтобы её загрызли. Она бы на неё бросилась, я быстренько фотографию сделал, а потом уже отогнал. Ты представляешь, какой это был бы снимок! Картер тогда в Судане сделал свою знаменитую фотографию с ребёнком и получил, между прочим, Пулитцеровскую премию! Вот как!
Егор отыскал в интернете фото. Истощённый ребёнок лежит на земле, а рядом сидит ожидающий смерти стервятник.
— Его потом хейтили за этот снимок. Чего он ждал? Почему не отогнал птицу? А он отогнал. Потом. Ничего бы не случилось, — с жаром произнёс он.
— Но ведь девочка испугалась, — не отставал я. — И этого достаточно.
— Какая девочка? А, раньше думали, что это девочка, потом оказалось, мальчик.
— Твоя девочка, балбесина!
Егор обиделся:
— Знаешь что. Нечего обзываться. Мы, фотографы, люди, между прочим, ранимые. Знаешь, что Картер с собой покончил? Не из-за хейта, а потому что много такого видел, что не забывается. Но я-то поумней. Я абстрагируюсь. Потому что мы всего лишь наблюдатели, понял? Наблюдаем, изучаем, открываем миру, а вмешиваемся уже в самом конце. Понял?
«Наблюдатели», — прозвучало в моей голове совсем не михеевским голосом. — «Наблюдатели».
Тут я вспомнил всё.
С чего же мне начать свой рассказ? Быть может, с красной футболки, которую привёз из Израиля дядя Гера?
— Держи, парень! — гордо сказал он, вручая свой подарок. — Видишь какая цифра? Пятьдесят девять! Это тебе не хухры-мухры!
Я попытался спросить, что значит эта цифра (в свои двенадцать я уже знал, чем число отличается от цифры, но не злить же дядю?), но тут гостя подхватили, повели к столу. К вечеру дядя стал неприлично пьян и на все вопросы махал рукой:
— Потом, потом! Всё потом!
Но потом дядя уехал. Я носил футболку всё лето. Она придавала мне сил, превращая в супергероя.
Или начать с велика, который однажды вечером принёс отец? Ярко-голубой как летнее небо, он сразу мне понравился. Самое главное — на нём можно было ездить к обрыву и ничего не бояться.