- Интересно, а как тому мужику вообще удалось, ну, войти в неё? Она же сколько лет ни с кем не была, там же всё мхом поросло!
- Ну, так у неё, говорят, мужик был, ну, дед, в смысле, вот он насильникам работу и облегчил. А вы знаете, что ещё говорят? Что он повалил её в кусты, положил на спину, снял с неё штаны, а потом ещё объяснял, что надо делать!
- Охренеть. О как. Интересно, а почему меня-то никто не насилует? Я, что, хуже какой-то бабки? И кто она?
- Да есть здесь такая, она раньше свою внучку в школу водила. Такая бабка в платье тёмно-красном, и всегда в платке...
Но ничего этого Лусия уже не знала.
Сидя на вёслах резиновой лодки, в которую вместилось почти всё, что было в её с сыном маленькой квартире и которая оказалась резиновой во всех смыслх этого слова, она время от времени от отдыхала и закуривала сигарету-самокрутку. От усталости и напряжения руки противно и мелко дрожали и пальцы тряслись, и от ногтей до плечей поднималась неприятная слабость, будто там, в руках, ближе к кости, поселился кто-то маленький и испуганный, кого никак не удавалось ни выгнать, ни успокоить.
Сколько она помнила, это всегда был обычный ручеёк.
«Иди поиграй к ручью», - так говорили родители детям в жаркие летние дни. Говорят, там можно было иногда поймать рыбу.
Во время отлива ручей можно было пересечь даже не замочив ног, а когда вода поднималась, бурно текущая по камням вода сносила в сторону и поднималась до пояса. В общем, ручей был и считался ручьём, хотя на старых открытках прошлого века были чёрно-белые изображения, на которых женщины приходили к этому ручью стирать бельё. И переезд не закрывался, потому что скоро должен был пройти поезд — рельсов вдоль огороженного и теущего в низине ручья там тогда не было. Теперь же безобидный маленький ручеёк служил только для детских игр в жаркие летние дни, и там, под нависшими над водой сочными кустами, жили дикие утки и не менее дикие и пугливые водяные курочки, изредка робко вышагиващие по камням и окраской почти что сливающиеся с ними.
Казалось,что всё происходило в каком-то странном сне, одном из тех, какие обычно снятся перед рассветом в самое глухое время суток. Темнело очень быстро, телефон разрядился, и поэтом нельзя было сказать, сколько прошло времени и ночь была над водой, день - или утро. Повсюду в темноте шумел океан; и хорошо, что в темноте не было видно всяких... непотребностей, на которые смотрел ребёнок.
А Лусия сидела на вёслах и продолжла грести туда, где теперь должна была находитья Большая Земля. Раньше такого названия не было; но раньше не было и конца света, как и апокалипсиса. Теперь оно всё появилось - и тут же скрылось в темноте.
Где-то далеко в темноте и позади скрылась гора, которая так-то давным-давно была утёсом. А что, если за пару дней нашего отсутствия океан забыл о том благоразумии, которое ему почему-то приписывали люди, забылся — и придвинулся чуть ближе? Только заглушающий все мысли шум прибоя, из ниоткуда и в никуда, заспанные звёзды, мутно светящие в кипящем бурном небе — и ураган, прячущийся в начавшемся дожде.
- Мама, мне холодно... - сказа ребёнок во сне, и Лусия укрыла его тёплым одеялом, а потом сверху укрыла брезентом.
Меньше всего ей сейчас хотелось встретить на воде спасателей, - настоящих или фальшивых.
Она и в хорошее-то время не верила и не доверяла никому. А устраивать безобразную разборку, конечно, можно... Но не перед ребёнком же - и лучше не в перегруженной лодке, а на твёрдой земле.
Океан вернулся.
И он предпочёл вернуться в полной темноте, - стихии не нуждаются в освещении.
Где-то позади тёмной и тихой громадой остался закрытый вокзал, затопленный вернувшейся водой, мелькнул и исчез в стороне силуэт поваленного и сломанного дерева, удивлённого тем, что оно внезапно умирает и теперь ничем не напоминавший тот высокий и гордый тополь с изумрудной короной клейких листьев: смерть, а тем более гибель, не красит никого.
А в ушах снова слышалось эхо гневных слов, однажды сказанных Богом: «Ибо прах ты, и в прах возвратишься». Но город, выросший на очушённом дне моря, никогда не был прахом и не вернётся в него, потому что однажды он вышел из глубин океана и встроился вокруг вершины скалы, выглядывающей из морской пучины.
Наконец огромный экран компьютера, расположенного в уютной красноватой комнате с лавовыми стенами, осветился множеством светлячков. Светлый и Тёмный, сидевшие до этого так тихо и неподвижно, что казалось, будто они спали, встрепенулись и стали вглядываться в изображение.
А все эти часы одинокая женщина, сидевшая на вёслах, всё гребла и гебла, в новый мир и в прошедшем времени.