Чтобы избежать дискриминации, иногда мы делаем это с собой сами. Иногда быть «несчастной жертвой» выгоднее и удобнее, чем быть нападающим.
Большая разномастная группа сидела вокруг прямоугольного стола в зале ЭЛАНа, негласно поделённая на два клана.
Один, - с Лорой, сорокалетней женщиной, выглядящей гораздо старше своих лет, с лягушачьим ртом и глазами, которые как-то странно всегда были подняты домиком, как и брови, что давало её лицу из-за синхроной приподнятости глаз и бровей выражение какого-то постоянного удивления, словно она один раз в очередной опустошённой бутылке крепкого поила нашла что-то такое, о существовании чего раньше даже не подозревала, - состоял только из молодёжи, вчерашних подростков.
Лора-мама говорит без конца, исключительно чтобы говорить, - потому что она сама детдомовская, а приёмные родители ей не особо интересовались. В детдоме было хорошо, там было всегда много народа. И здесь она тоже снова не одна.
Пусть даже — или особенно здесь — её почему-то всё красит. И тот факт, что у неё двое уже больших детей, и что ей сорок лет, и что она алкоголичка, и что пришла учиться. А может, это просто так кажется, - кому-то или всем, кроме неё самой. Для неё это просто естественно, как и сама её жизнь.
Лора не любит и боится одиночества. Поэтому когда оно с ней случается, она встречает его и проводит пьяной. Пьяный одиночества не чувствует, - равно как и того, когда с ним совокупляется кто-то незнакомый и вообще непойми когда, к кому и зачем пришедший. И без разницы, что у неё надоедливый громкий голос и рассказывает она или пошлости, или что-то неинтересное. Ей не интересовались приёмные родители — и не факт, что теперь ей кто-то интересуется. Хотя бы новая публика знает слово «трахаться» - и не приказывает ей замолчать. Лора довольна. Существенное отличие от приёмной семьи налицо.
Если кто-то — или все — заметно отвлекаются от неё или начинает говорить кто-то другой, она начинает громогласно спрягать глагол «трахаться». И никто не ругает её и не приказывает замолчать, прежде всего — учительница: Лора на учёбе. Она имеет право говорить. Бывшую детдомовскую девочку, которой раньше никогда не везло со взрослыми, больше никто из взрослых не ругает. А другие вчерашние дети не говорят ничего: они здесь на своём месте. Не уезжать же им в другую провинцию, чтобы там поступать в университет, а потом долго и дорого учиться, в самом-то деле? Они ещё ничего не потеряли в своей жизни и у них ещё нет поражений. Но удач и выигрышей тоже пока нет. А факт законченного полного школьного курса сам по себе ничего не даёт, к сожалению. Только выброшенность во взрослую жизнь может оказаться и выброшенностью из жизни просто.
«Любить»? А как вообще спрягать глагол «любить»? - страдает Лора перед доской с куском мела в руке. Плана урока у преподавательницы как такового, скорее всего, никогда не было, но надо же хоть чем-то ещё занять «недорослей», вверенных её попечению — Не подсказывайте мне, я сейчас сама вспомню. Ну, что же это такое, а? Оно просто так никак не вспоминается, ничего, сейчас вспомню, не подсказывайте!»
Собственно, просьба не подсказывать была абсолютно лишней: часть группы уже вовсю занималась своми делами, не имеющими ничего общего с грамматикой французского языка, а именно — болтовнёй о чём-то своём, и учительница, разумеется, даже не собиралась мешать: учёба же! А те, кто ещё смотрел на Лору и на слово, которое она безуспешно пыталась проспрягать, подсказывать даже не думали, потому что сами не знали, как спрягать именно этот глагол, - или какой бы то ни было другой.
«Вообще-то «трахать» и «любить» - глаголы одной и той же группы, первой, - думала Лусия, - и это, называется, французы. У этих их французскость проявляется только в открытой неприязни к иностранцам, в данном случае, ко мне, и без сообой необходимости местная училка им ничего не скажет: учёба же. Они должны выговориться, им так будет легче.