Лусия была как-то отстранённо недовольна, причём это чувство в ближайшее время грозило перерасти в хроническое, и она отлично знала, почему.
“Надо ведь всё-таки попробовать», - говорила она сама себе, начиная работу со смешанным ощущением злости и обязательства. Прежде всего ей хотелось нарисовать не то, что было задумано, а то, что она ощущала почти всегда с самого начала своей учёбы, а о, что эта учёба у неё вызывала. Если ничего и никому нельзя рассказать, может, можно будет рассказать хотя бы бумаге? Хотя, как настоящий, истинный художник и творец, в глубине души она предпочла бы творить, не размениваясь на создание «листка грева».
Будучи художником, способным нарисовать, воссоздать и изобразить кого и что угодно, а в последнее время — ещё и так, как её просят, - она всё-таки чувствовала себя неспособной изобразить правильно участников её группы ЭЛАН, где она заканчивала эти нескончаемые четыре месяца обучения с неплохой и очень приятной оплатой.
Но тем не менее, именно это требовалось от неё для конурса. Но несмотря на конкурсную последнюю дату, которая неумолимо приближалась, на девственно-белом листе бумаги по-прежнему не было ни точки и ни штриха. И лист. На котором должна быть одна из самых важных работ в её жизни, был чище только что выпавшего снега где-нибудь в лесу, или в тайге...Эх, хорошо было бы сейчас нарисовать утро в лесу, вроде как в той книге. Которую она так любила читать и рассматривать в детстве, - она бы за пару дней несколько таких листов заполнила бы, за милую душу! Ну, что за тема изображать людей для тех, кто этих самых людей не любит? Ой, главное — не отвлекаться и не забывать.
То, что Лусия так и не могла взяться за свою конкурсную работу, не имело ни малейшего отношения к её качествам специалиста — и художника от Бога. Все знали, что у неё был очень большой и цельный талант, но вот про то, как, что и после чего она рисовала, или вообще могла рисовать, - у женщины, у человека и у художника должны быть и могут быть свои секреты. И одним из них было — отдать лучшее, возложить на лист бумаги, как на алтарь, принести дар и жертву какому-то высшему божеству и всем тем людям, которые потом будут смотреть на её работы.
Но в теперешней ситуации, связанной с её учёбой, она не видела ни дара, ни жертвы, ни посвящения, - только отвратетельно проводимое время, словно мерзотно нашёптывающее ей на ухо, что если с ней так обращаются и она теперь вместе с ними, - значит, она и сама не лучше, жизни виднее, когда укладывает кого-то на Прокрустово ложе. И не чистейшую эмоцию гадливости и отторжения она могла перенести на бумагу, конечно же, нет; что-то внутри неё хотело уберечь и её саму, да и будущих зрителей тоже от этих непривчных и ей, и привыкшей к ней аудитории помоям.
Человечекие формы — уродливы, омерзительны и жалки.
При каждой попытке она наталкивалась на свои же собственные омерзение и отказ, словно группа ЭЛАН стучалась к ней в чистый лист, как в дверь, грозя войтив полном составе.
Они её презирали, не ценили и вообще ни в грош не ставили, в том числе и потому, что она была иностранкой. Незамужней, - и уж тем более не замужем за французом. То ли дело вьетнамка Тао, которая училась с ними; её не трогал никто, потому что она была не одна. Она была под защитой, хотя её муж никогда не приходил провожать её или встречать. Он просто был, заочным и непререкаемым авторитетом, кем-то, достойным уважения уже заочно и распространяющим свою сферу уважения и успеха на Тао - и он был твёрдым стержнем маленькой и изящной, как фарфоровая статуэтка, улыбчивой женщины с тёмными раскосыми глазами.
Каролина была странно красивой молодой жнщиной.
Вернее, даже не совсем так, - у неё была необычная, странная красота, из-за которой она, не задумываясь, выкладывала свои более чем страные фотографии на своей странице на фейсбуке, к величайшей потехе своих некоторых знакомых из ЭЛАНа.
Её огромные светло-голубые глаза непонятой, но скорее уж округлой, чем какой-то другой формы смотрели на мир с наивностью и открытостью новорожденного; каждая мысль и каждое чувство ясно отражались в них, и казалось, что у неё глаза больше всего похожи на две весенние лужицы, в которых отражается весь мир, в которых время от времени ветер пускает рябь, заставляя мир дрожать и терять хрупкие краски. Её розовый рот — рот в форме распускающегося крупного бутона розы - всё-таки какой-то странный, будто кто-то безболезненно и бескровно навсегда раздавил её губы поцелуем, оставив на них такую своеобразную и несмываемую печать.