«...Она хотела рассказать мне свою жизнь и хотела знать, что и как ей делать дальше, разве что обниматься ко мне не лезла, - продолжала Софи, - а я ей ответила: я не твоя подруга. Я твоя учительница».
Да уж, и не поспоришь, подумала Лусия. Я и сама когда-то допустила ту же ошибку, - доверяла тебе, думала, что ты прежде всего — просто хороший и неравнодушный человек. Ну, может, ты просто обязана работать хорошим и неравнодушным человеком по своей теперешей должности: учёба же! Но я хотя бы ничего тебе не поверяла и не говорила, - а то, что и про кого я думаю, никто не знает и это никого не касается. А каково сейчас ей? А каково было другим, которые приняли тебя не за учительицу, а за человека?
Изабель вернулась на следующей неделе.
И то ли из-за чувства неловкости, потому что, в конце концов, в этой игре они участвовали все вместе, то ли помня обещание, данное Софи, но никто и ни о чём ей не рассказывал и не спрашивал ни о чём.
Сама же Изабель тоже не рассказывала ни о чём, предпочитая весь день сидеть за партой, даже во время перерыва и что-то рисуя на листе бумаги. Однажды, когда она вышла, кто-то из соседок по парте посмотрел, что же там у неё было нарисовано.
Изабель нарисовала что-то, напоминающее надутый воздушный шарик, который улетал в голубое высокое небо, и за ним вились оборванные ниточки, коорые раньше удерживали его на Земле, или за которые его удерживали чьи-то руки.
На улетающем воздушном шарике она написала только одно слово, - вернее, имя: Лола.
Очень долго Изабель сидела, молча и задумчиво глядя перед собой, ничего и никому не говоря.
Всё давалось её плохо и тяжело — или не давалось никак.
Она не могла носить своё красивое имя Изабель и тем более соответствовать ему.
Она больше никогда не сможет завоевать доверие своих одноклассников, потому что если раньше они знали только, что у неё нет своей личности, то теперь они знают про неё всё.
Её мать нашла психиатра и заставила её пойти к нему, а потом отправилась на её учёбу и всё-всё рассказала учительнице. А потом пообещала своей дочери отправить её в какую-то соответствующую структуру. Этим началась и закончилась её поддержка. А что, этого мало? А чем плохо-то? И Софи ни с того ни с сего решила поставить рамки, о которых никто и никогда, включая её саму, с первого дня учёбы, и не думал: а что, учёба же! И это не её проблема и не её функция, поддерживать кого-то и кому-то помогать.И об этом тоже пусть знают все одноклассники, непонятно только, зачем.
У неё, Изабель, не могло быть ни поддержки, ни человеческого достоинства, - да и веры ей теперь тоже не будет. Скорее всего, никогда.
У её дочери, Лолы, не могло быть матери.
Ни отца.
И у неё, Изабель, больше не было Лолы.
И никто и никогда больше вспоминал про эту историю с Изабель, - по крайней мере, при ней. А Лусия то ли не слышала, то ли все эти истории обсуждали в её отсутствие, равно как и её саму, благо дело, Лусия всегда была одна, совершенно естественно,и никогда не шла на сближение с кем бы то ни было.
На днях, правда, Софи чуть ли не целый день уламывала Гаэля, чтобы он рассказал ей, что один раз произошло во время обеденного перерыва, потому что ей показалось, что он вернулся сам не свой, и вдобавок поменял брюки и кроссовки. И пришёл, к тому же, с большим опозданием. Насколько можно было разобрать бессвязный басовитый монотонный бубнёж Гаэля, а обеденный перерыв он вернулся домой, и когда он вошёл в сад, сосед что-то не то сказал ему через изгородь, что Гаэлю совершенно не понравилось. Преступник, для которого, казалось бы, нет ничего святого, говорящий потребительски даже о любви и выращенный, по словам знающих, в семье нарушителей, оказался удивительно обидчивым и ранимым: после того, как он подрался с соседом, вернее, избил его, будучи гораздо сильнее, после чего он вернулся домой, чтобы переодеться, потому что и брюки, и кроссовки были забрызганы кровью.
Теперь, по долгу службы, Софи утешала неоднократного преступника и, возможно, даже убийцу, чтобы вернуть ему хорошее расположение духа. В самом деле, где же ещё помоговорить обо всех своих проблемах и обо всём. Что с тобой происходит, как не здесь, - и во время занятий, и с самой учительницей. Ведь учёба же!
Тем не менее, даже несмотря на поддержку и всепрощающее понимание Софи, Гаэль ходил как в воду опущенный больше недели.
И больше никогда не обсуждал ничего вслух и икого не задевал, хотя любил делать это раньше; вообще же, у него, как и у Лоры, была потребность говорить, чтобы просто говорить.
Уже у себя дома, сидя за столом, Лусия подумала, что день конкурса приближается, а она так и не закончила свою работу. Но она ничего не боялась - и теперь точно знала, что обязательно справится. Она наконец поняла, что она должна была нарисовать, - и как, и её идея, казалось, управляла персонажами, которые не всгда были таковыми, потому что были прежде всего живыми людьми.