Живые, которые должны были заново родиться на чистом листе бумаги.
И ничто не станет ни лучше, ни интереснее, - просто теперь всё то, что раньше было живым и подвижным, станет неподвижным, но по-прежнему живым. И тайна этого живого откроется Лусии, - и только она вправе решать, открыть их тайну всему миру или же сохранить её для себя.
Вот Микаэль, так никогда и е выросший и навсегда оставшийся в несчастливом трудном детстве без особых ответственностей и обязательств, - но и без особых радостей, хоть взрослых, хоть детей. Вся жизнь — сплышные переливы серого цвета без единого намёка на какой-то другой, хоть он их и ищет в наркотиках и спиртном. Но всё-таки не найдёт: у Микаэля двое детей. Хоть и уже взрослых. А детям всё равно нужен отец, пусть даже и если его единственое качество — это просто вменяемость. Это тоже очень много.
А пока он будет тоже звать Лору «мамой», хоть они и одного возраста, и носить большие очки, и кепку даже в помещении. Это должно быть стильно. Это должно быть весело. Это должно быть красиво. А от разочарования во всём его спасает хронический весёлый скептицизм: действительно, как можно разочаровать того, кто ни во что и ни в кого не верит, в том числе и в самого себя?
Рядом с ним — Лора-«мама», болтливая и пустая, которая говорит просто для того, чтобы говорить, и которая не любит, когда говорят другие. Маленькая одинокая девочка выросла и ушла от воих приёмных родителей и поддерживлаа связь только с приёмным братом; теперь больше никто не будет приказыать ей замолчать, говоря, что то, что она рассказывает, никому не интересно. Теперь никто не даст ей понять и не скажет, что она неинтересна никому: учёба же! А на учёбе ей хорошо и весело. Она боится оставаться одной, потому что боится одиночества. Боится себя. Боитя своей внутренней пустоты, которую она ничем не может заполнить.
Через неделю она найдёт себе хорошую перспективу учёбы с последующим гарантированным трудоустройством, - большая редкость для этой провинции, тем более, для тех, кто уже не молодой, потому что Лоре сорок четыре года.* (Во Франции в плане учёбы и работы, а также различных выгод для работника и/или его нанимателя люди перестают считаться молодыми в 26 лет. Примечание автора). А через пару дней она получит долгосрочный больничный всвязи с запоем. Тогда же она и признается между делом. Что она — алкоголичка, но видимость очень обманчива.
Она искала спасения, в том числе и в толпе.
А толпа не помогла.
Гаэль прячется за спиной Лоры-«мамы», что вроде бы совершено ему несвойственно. Возможно, потому что она единственная догадалась пробудить в нём человеческие чувства, - совершенно естественно, и даже не задумываясь о том, что именно она делает?
Юная и восхитительная Лаура, опасная и хрупкая, больше всего похожая на червивое райское яблоко, но несерьёзная ни в плане тупых насмешек, ни в плане тупых разговоров и полностью довольная тем фактом, что она всю жизнь будет перебиваться незначительными учебными курсами и кратковременными рабочими контрактами. Жизнь даёт нам гораздо меньше, чем мы хотели бы, и спрашивает с нас гораздо меньше, чем мы могли бы дать. К чему становиться лучше самих себя, если для жизни и так сойдёт, и она вообще пройдёт мимо нас и даже не заметит нас? А если жизь нужно просто переждать, то лучше это делать весело и с удовольствием и при полном параде.
Изабель по-прежнему жива, несмотря ни на что; даже вопреки тому, что сама её жизнь, кажется, улетает этим воздушным шариком, который больше никто не держит. Её дочь, Лола, её вымышленный, придуманый ребёнок, улетает в небо, испуганная всеми этими людьми, столпившимися вокруг неё. А она, её мать, не смогла защитить своего ребёнка, даже такого, свою мечту. И в её глазах видны отблески другого мира.
Рисунок стремительно менялся и становился всё более полноценным, словно живущим уже своей жизнью, не зависящей от того, кто држал в руке остро заточенный карандаш. И то, что выходило из-под хрупкого, остро и метко ранящего грифеля, становилось полностью отличным от того, что должно было появиться в начале и, возможно, от того, что могли на первый взгляд увидеть все.
Люди, полностью обобранные жизнью, окончательно и бесповоротно, так давно и до такой степени. Что для них это стало единственным возможным состоянием, с душами зачастую даже не искалеченными, а плохо собранными в утробе Космоса, который выносил их и пустил в мир уродливо-больными, они всё-таки вышли из лона природы, как и все остальные живые существа, как птицы и люди, травы и растения, расветы и камни. Но чтобы научиться им сочувствовать, нужно было просто один раз увидеть их- и перейти в другой, свой, чистый мир, откуда их можно будет уже и пожалеть. И постараться не забыть, как они все цеплялись каждый за свою мечту, чтбы наконец заполнить их необъяснимую пустоту от неясной потери.