Московское руководство засылало тогда сотни агентов в Берлин. По сокращенному названию новой тайной полиции, которая официально именовалась Чрезвычайной комиссией (ЧК), их называли чекистами. Это название сохранялось за ними и после неоднократных переименований этой службы: ГПУ и ОГПУ в двадцатые годы, НКВД во времена «большой чистки» тридцатых годов, после этого НКГБ, МГБ и наконец КГБ. Русские эмигранты в Берлине, разумеется, знали это, как знали они и о той организации, которая скрывалась за безобидно звучащим названием «политическое управление». В одном из кроссвордов Владимира Набокова, составленных для ежедневной газеты «Руль», столь же безобидно задается вопрос об этом сокращении как «названии некой организации»[104]. И в берлинском романе Набокова «Дар» мы встречаемся с агентами ГПУ — «наганно-кожаные личности с револьверами», которые одновременно и борются со своими политическими противниками, и обворовывают их[105]. Советское посольство в Берлине превратилось в зарубежную резидентуру чекистов.
Вожди партии Владимир Ленин, Лев Троцкий и Карл Радек, которые все отлично владели немецким языком, были едины в том, что взятие власти «немецким пролетариатом» является предпосылкой победоносного шествия коммунизма. «Без немецкой революции не может быть мировой революции», — гласил их лозунг. Ленин был поклонником немецкого организационного таланта. Образцом идеальной государственной организации была для него имперская почта. По ее образцу следовало бы строить и советский государственный аппарат, писал он тогда. Этот пассаж, как и другие хвалебные гимны немецкому пролетариату, был впоследствии вычеркнут из его произведений цензурой.
Эта «немецкая революция» должна была состояться в 1923 году. Карл Радек как знаток Германии лично следил за приготовлениями. Советский агент, который позже перебежал на Запад, подробно описал свое задание:
«Мы, советские офицеры, планомерно создавали немецкие коммунистические военные формирования, которые должны были стать основой так и не возникшей немецкой Красной Армии, сводя их в сотни. […] Мы организовали технический штаб из опытных специалистов: офицеров-пулеметчиков и офицеров-артиллеристов, ядро авиационного формирования и службу связи»[106].
Часть агентов должна была наблюдать и контролировать эмигрантские круги. Эмигранты-политики постоянно предупреждали в своих призывах о посланцах Москвы, которые выступали под маской антисоветски настроенных эмигрантов и тем самым разжигали взаимные подозрения. Другой перебежчик сообщал, что в советском посольстве в Берлине велись досье примерно на тысячу четыреста эмигрантов — число, подтверждаемое оценками немецкой государственной безопасности[107]. Следовательно, в Берлине действовал огромный аппарат шпионажа. В Советском торговом представительстве работали временами до тысячи двухсот сотрудников, многие из них действовали как политические агитаторы или агенты[108].
Жизненные обстоятельства эмигрантов в сети контроля и шпионажа со стороны эмиссаров советской России иронически отражены в рассказе Набокова «Здесь говорят по-русски». Один эмигрант рассказывает другому, что он держит в ванной комнате своей квартиры пойманного агента ГПУ. Из подробного описания обстоятельств собеседник делает вывод, что пленный подвергается пыткам в холодной, сырой темнице и в отчаянии строит планы бегства. Но заканчивается рассказ неожиданно: человек из ГПУ хорошо устроился в теплой, удобной ванной комнате и кажется, вполне доволен жизнью — он сыт и ему больше не нужно бояться своих начальников из ГПУ.
Проникновение в прессуВ этом переплетении интриг и провокаций два либеральных политика-эмигранта Иосиф Гессен и В. Д. Набоков, отец писателя, пытались с помощью финансово сильного издательства «Ульштейн» вести свою ежедневную газету «Руль». Редакция отвергала не только возврат к царской власти, но и яростно нападала на советский режим. С самого начала газета подробно сообщала о нарушении большевиками прав человека. Как влиятельные противники советского режима, В. Д. Набоков и Гессен несомненно на каждом шагу подвергались слежке со стороны советской внешней разведки.
Советское руководство предпринимало в первой половине двадцатых годов большие усилия, чтобы взять под контроль или хотя бы под свое влияние эмигрантскую прессу и книжные издательства. В издательствах и организациях эмигрировавших журналистов и писателей вербовались информаторы. Предполагается, что неоднократно предпринимались попытки проникнуть в «Руль». Неоднократно сотрудники редакции подозревались в том, что они являются информаторами спецслужб Москвы, но никого ни разу уличить не удалось[109]. Одним придаточным предложением Набоков воссоздает в «Даре» эту атмосферу подозрений: писателя-эмигранта другие литераторы называют «чекистом»[110].