Найди меня у Ремарка. Т.
Стах подрывается с места. Идет в художественную литературу, ищет двадцатый век. Сначала открывает все знакомое. Потом его царапает на корешке одно слово. «Возвращение». Стах вытягивает книжку.
Не читал Хемингуэя, теперь планирую, зато продолжил Ремарка и, кажется, «Возвращение» будет в тему, без совещания.
К фатализму отношусь.
Не знаю, что мои родители не одобряют… Мама прислала книги по оригами, когда узнала, что я складываю журавликов. Это не стыдно рассказывать? Т.
Стах улыбается. Перечитывает несколько раз. Представляет, как тонкие Тимовы пальцы проглаживают сгибы — и создают птиц.
— Что ты тут делаешь?
Стах, пойманный с поличным, вздрагивает. Прячет улыбку, говорит с прищуром и вызовом:
— Использую книжки не по их прямому назначению. Так и доложите, — и забирает Ремарка с собой.
— Рыжий, ты куда это книгу понес?
— В зал для отчетности.
— Читальный.
— Это одинаково.
— Чтобы тебя терпеть, никакого шоколада не хватит.
— Мое — не требует.
— Это ненадолго.
А я не верю в предопределенность. Иначе все теряет смысл. Что бы ты ни делал, это не имеет значения — ты окажешься там, где нужно.
Наверное, твои родители, как мои бабушка с дедушкой.
А зачем ты складывал журавлей?
Не совсем понимаю, что может быть стыдно рассказывать. Я люблю готовить и мыть посуду. Сойдет? А.
IV
Кажется, Тим понял слишком буквально его: «Дождусь», — как призыв к сиюминутному действию. Замирает в зале для отчетности, подходит медленно под удивленным взглядом, садится на соседнюю парту, вперед, вполоборота, кладет руки на высокую мягкую спинку офисного стула — и подбородок на них. То поднимает, то опускает взгляд. Слишком медленно и рассеянно.
— Сдал?
— У-у.
Стах пододвигает к нему записку. Тим берет лист в левую руку, не отнимая край от стола, читает. Отвечает последовательно, после каждого абзаца:
— Я сомневаюсь, что хоть что-то имеет смысл.
— Почему?
Пожимает плечами.
— Бумажный журавлик — это символ мира. Мне однажды подарил одноклассник. Года два назад…
— Зачем?
— Была причина.
— Логично, — усмехается.
— А я не люблю… ни готовить, ни посуду мыть, ни убираться.
Тим откладывает лист и возвращает руку на спинку стула. Замирает. Молчит. Стах наклоняется ближе.
— Ты физикой пришел заниматься?
— Боже, нет… — Тим устало ужасается.
— А что тогда?
Тим пожимает плечами и не сознается. Стах прикусывает губу. Опускает голову, чтобы не светиться — в смысле не раскрываться, но все равно светится — в смысле радости.
— Куда ты исчез в конце четверти?
— Прогуливал.
— Почему?
— Ну… наверное, так проще…
— Не учиться?
— Не ходить.
— А как у тебя с другими предметами, не с физикой?
— Ничего…
— Даже с алгеброй?
— Ну, трояк стоит — и ладно…
— И с геометрией?
— Боже… — слабо хмурится.
— Хуже, чем черчение?
— Не настолько.
— Но по химии у тебя пять?
— Не по физкультуре же.
— А по физкультуре что?
— Не знаю… Я не появлялся на ней с сентября.
— Как тебя еще не выгнали?
— Пытаются.
— Таскают по педсоветам?
— Угу.
— И как там, на педсоветах?
— Как в стае голодных стервятников.
— И оно того стоит? Прогуливать? Лишняя нервотрепка.
— Может, это меньшее из зол…
— А какое большее? Твои одноклассники?
Тим опускает ресницы, ковыряет стул. Ему все время нужно чем-то занять руки — это тоже невроз. Наверное, самый распространенный.
— И за что они тебя? Кроме того, конечно, что ты — это ты.
Тим тянет уголок губ:
— Ты мне скажи. Я прямо перед тобой.
— Не понял.
На несколько секунд Тим застывает растерянно и поднимает взгляд. У Стаха в этот момент самое честное лицо на свете. Озадаченное. Как на физике. Когда он выписывал формулы. Тим слабо усмехается и стихает.
Стах почти ложится на парте, подперев подбородок кулаком, и смотрит на Тима пристально, с жадностью художника. Тим спрашивает у него шепотом:
— Что?
— Пытаюсь понять.
— Если смотреть, не поможет.
— А что поможет?
Тим не знает, стихает. Улыбается.
Софья так их, дураков, и застает. Фыркает на них:
— Ну что, дождался свою физику?
— Ты мне скажи, физика. Пока прямо перед мной.
Тим тушуется и отворачивается. Стах, как очнувшись, промаргивается на черный затылок, трет глаза пальцами. Выпрямляет руки, касаясь стула впереди. Тянется пару секунд. Потом обходит ряд и подсаживается за парту.
— Ты подрался?
— Ерунда.
Они опять не замечают Софью, ей приходится уйти. Она бросает почти обиженно:
— Рыжий, с тебя шоколадка.
— Четыре, — а у него приступ щедрости. — Я подарил только одну из шести. А вторую вы скоммуниздили.
V
Стах задержался на два часа. Мать истерит и ходит по квартире кругами, и спрашивает, в чем дело. Она бросает что-то вроде: «Мы его теряем». Все это похоже на нелепый медицинский сериал из тех, что она любит смотреть, только без медицины, хотя в этом доме каждый по-своему лечит.
Хуже всего, наверное, то, что Стах не уболтал Тима ни на физику, ни на еще одну встречу.
«Зачем же ты пришел сегодня?» — а Тим, как обычно, пожал плечами, как будто это сойдет за ответ. Может, у него было свободное время. Может, он не хотел домой. Может быть все что угодно. Стах устал в этом копаться, поэтому решил: пусть идет, как идет. Даже если Тим снова молчит.
========== Глава 15. Побег из номера один ==========
I
Читал «Капитанскую дочку». Застыл на фразе: «странное сцепление обстоятельств». Не могу вспомнить, а как — по-другому? И понимаю, что мне просто больше никак не нравится, как будто иначе не было.
А еще мне это приходится писать на уроке. Не могу дома. Там все время кто-то ходит. В чем смысл собственной комнаты, если не можешь побыть в ней один?
У тебя большая семья? А.
По-другому — «стечение» и, наверное, это что-то стихийное, не то что «сцепление». Сейчас «сцепление» — это, кажется, больше механическое? Что-то, что можно контролировать… Мне «стечение» больше нравится.
Я запомнил из «Капитанской дочки» короткий эпизод, когда Гринев приезжает в Белогорскую крепость, а там не грозные бастионы, не высокие башни — деревушка, не храбрый гарнизон, а инвалиды, а из артиллерии — пушка, забитая мусором. Я читал и знал: это про меня, только не понимал почему.
Всегда пишу один, не могу на уроке.
Я живу с папой. Т.
Наверное, мне не нравится поддаваться. Судьбе, течению и что там еще? Человек должен сам себя строить, себя и свою жизнь.
Ты здесь Гринев или Белогорская крепость?
А где твоя мама? А.
Стах выводит «мама» и медлит, прежде чем поставить инициал. Это так странно звучит. Когда не к ней, а о ней. Почему-то он мысленно называет ее «матерью». И в обычном разговоре. И отца бы уже не смог назвать «папой». Даже не помнит, когда в последний раз к нему обращался.