Ушаков решил ни слова не говорить о возвращении эскимосов на Чукотку.
- Вы пришли, - сказал он. - Вы пришли к своему больному умилеку.
- Да, да, - слабо донеслось до него.
- Значит, вы можете ходить. Можете ездить. Почему никто не отправился на охоту?
- Боимся, - ответил Тагъю, самый старший.
- Разве мужчины стали женщинами? Или мне женщин попросить - идите охотьтесь?
- Мы не женщины, умилек.
- Чего же вы боитесь?
- Черта. Он против нас.
- Почему вы так думаете?
- Как почему? Все заболели. Иерок умер. На охоту ехать далеко, надо ставить палатку. В палатке темно. Нам страшно.
- Тагъю! Ты ведь сам ездил как-то со мной. Мы спали в темной палатке. Мы не боялись, помнишь? Мы смеялись тогда, ты рассказывал сказки.
Тагъю замешкался с ответом. Потом выпалил:
- Но ведь ты - большевик.
- И что же?
- Черт большевиков боится. А эскимосов не боится. Эскимосы боятся его.
Ушаков помолчал, взглянул на доктора.
- Хорошо. Я поеду с вами. Черт испугается.
Доктор хотел возразить, но безнадежно махнул рукой.
Эскимосы отодвинулись от кровати, о чем-то шепотом посовещались. Потом Тагъю сказал:
- Нет, умилек. Теперь мы с тобой не поедем. Ты больной.
Уговаривать эскимосов было бесполезно. Оставалось сразиться с чертом один на один.
Сразиться... Это значило - ехать на охоту. И немедленно, сию же минуту.
Если бы был жив Иерок! Он бы поехал тоже.
Ушаков приказал запрячь собак. Долго и старательно одевался. Он еще не верил, что эскимосы отпустят его одного.
Неужели так страшен черт?
Вышел на улицу. Доктор беспомощно топтался около нарт. Эскимосы стояли поодаль, не смотрели на Ушакова. Потом все ушли в яранги.
Напряженная тишина повисла над поселком.
"Словно я уже покойник", - подумал Ушаков.
- Вы ненадолго, - робко сказал доктор. - Возвращайтесь быстрее.
Ушаков промолчал. Он не вернется, пока не убьет медведя. А сколько это займет времени - сутки или трое - можно только гадать.
Он тяжело согнулся, сел в нарты. Собаки понесли его от поселка. Через километр он оглянулся. Ему показалось, что чья-то упряжка догоняет его. Никого.
Больше надеяться не на что.
Вперед. Только вперед.
Вернуться - и непременно с убитым медведем!
Час пути, два, три... Ушаков уже устал сидеть неподвижно. Он часто подносил к глазам бинокль. В сумерках искал белое пятно медведя. Бесконечная равнина, да горы вдалеке, да слабые отблески солнца из-за горизонта, и ничего больше.
Четвертый час в дороге. Ушаков почувствовал, что собаки ускорили бег. Вот они, вот свежие следы медведя!
Белый медведь, почуя погоню, остановился. Он не знал, что в этих краях есть звери сильнее его. Он не боялся. Он стоял и смотрел, принюхиваясь, есть ли тут чем поживиться.
Начальник острова затормозил упряжку. Прицелился. Выстрелил.
Промахнулся?
Медведь постоял еще несколько секунд и рухнул на снег. Нагло черту.
Он лежал у ног Ушакова - огромный самец килограммов на семьсот. Семьсот килограммов мяса!
Это замечательно - будет свежая еда. Но как разделать такую громадину? Убитого зверя не повернешь, не поднимешь. Как освежевать тушу, если невозможно наклониться? Если от боли разламывает поясницу?
Георгий Алексеевич, подавив стон, склонился над неподвижным зверем. Он освежевал его - кусая губы, обливаясь холодным потом, через каждую минуту прерывая работу. Большой кусок мяса положил на нарты. Остальное оставил. На большее он уже не был способен. За мясом можно вернуться позднее.
В полуобморочном состоянии развернул нарты, вывел собак на след к поселку.
Лег, привязал себя ремнем.
И - забылся...
Очнулся он в своей постели. Вокруг сидели эскимосы. Они заботливо смотрели на Ушакова.
- Умилек, - сказал Тагъю. - Как ты думаешь, сколько нам нужно заготовить мяса на следующую зиму?
На следующую зиму! Значит, эскимосы не уйдут с острова. Они остаются!
Значит, не придется теперь уговаривать их: охотьтесь, создавайте запасы - иначе в Арктике нельзя встречать полярную ночь.
Начало всему - подготовка к долгой и трудной зиме.
Это залог успешной работы любой экспедиции, в которой он будет участвовать, если она проходит с зимовками.
Глава четвертая
ПОСТОРОННИМ ВЪЕЗД ВОСПРЕЩЕН
ПРАЗДНИК СОЛНЦА
Всем надоела полярная ночь.
Люди истосковались по солнцу. Они устали от долгих потемок, от чадящих керосиновых ламп и жирников, от морозов и от метелей. К сильным морозам, к воющей пурге привыкнуть нельзя. Можно их переждать, нужно вопреки им - жить, работать, охотиться. Но привыкнуть...
И собаки ждали весны. Они ждали весенних свадеб, веселых задиристых игр.
Сам остров, казалось, притих в предчувствии Большого дня, когда совсем иная жизнь начинается в Арктике.
Скоро должно было появиться солнце.
Никто не хотел пропустить эту минуту. Самые нетерпеливые лезли на вершину ближайшей горы. Они надеялись, что оттуда увидят солнце раньше других.
- У меня характер такой, - объяснял Скурихин, спустившись в очередной раз с вершины. - Ох, не могу больше ждать, Алексеич. Может, кто держит солнце за хвост? Не пускает его в небо?
- И у меня каратер, - говорил Аналько. Он тоже лез каждый день на гору.
И вот у горизонта началось... Небо побледнело, разбежались по нему розовые отблески. Зарделись высокие облака, остановили свой бег, замерли в тишине. А снизу - все ярче, ярче - золотое свечение. Показался краешек солнца! Кто-то крикнул "Ура!", залаяли собаки, несколько выстрелов - салют солнцу - раздалось с вершины горы.
- С праздником! - поздравляли друг друга островитяне. - С солнцем!
До чего же хорошо: серые снег и лед стали вдруг нежно-голубыми, небо как бы раздвинулось, легче было дышать.
Сил у солнца еще мало. Оно не греет, только краешек своего кирпично-оранжевого диска смогло приподнять над горизонтом. И пробыло оно на небе меньше получаса, скатилось вниз - передохнуть. Но люди знали: теперь солнце не исчезнет надолго. С каждым днем оно будет подниматься все выше, светить ярче, все теплее будут его лучи. И не так уж далеко время, когда настанет полярный день, пора незаходящего солнца.
Веселится поселок в бухте Роджерса. В ярангах праздничный чай, женщины надели стеклянные бусы, по многу ниток. И серьги в ушах, браслеты на руках и на щиколотках. Браслеты и серьги недорогие, сделаны они из ремешков и тех же стеклянных бусинок.
"Вот и на нашей улице праздник", - думает Ушаков, выбираясь из яранги с танцующими эскимосами. Он поднимается вверх по берегу, к своему дому, до него доносятся глухие удары бубна, а в небе, как луч прожектора, мечется матово-чистая полоса северного сияния.
Дома уже накрыт торжественный стол, нарезано тонкими ломтиками мороженое медвежье мясо. Кто жил в Арктике, тот поймет, как это вкусно и полезно. Ледяные ломтики тают во рту, приятно покалывает язык.
Праздник! Пусть окна завалены снегом, пусть холодно еще за стенами дома, пусть далеко до весны, но пришло долгожданное солнце, и, значит, жить теперь будет легче.
За столом доктор, Павлов, Скурихин - он специально приехал с западной стороны острова. Ушаков внимательно смотрит на своих ближайших помощников.
Лучше всех перенес полярную ночь Скурихин. Все так же остро посматривают его маленькие глазки из-под густых бровей, все так же задорно торчит рыжая бороденка. Короткими сильными пальцами он берет куски медвежатины и неспешно жует крепкими зубами.
- Перезимовали, Алексеич. Спел бы по такому поводу, да медведь на ухо наступил.
Спасибо ему, удачливому охотнику, не теряющемуся нигде человеку. Он ничего не боится, у него учатся эскимосы ставить капканы на песца. Хорошо, что Скурихин оказался на острове Врангеля.
Спасибо и Иосифу Мироновичу Павлову. За рассказы об эскимосах, за помощь.
Когда болел Ушаков, всеми делами поселка занимался Ивась. На смуглом лице Павлова всегда ласковое внимание, в глазах - добрая улыбка. Не суетится в работе Павлов, не торопится, а дело, за которое он берется, дело это всегда будет сделано быстро и четко. Знает Ушаков, что Ивась один ездил на охоту после смерти Иерока. Что часто вместо доктора ходил на метеостанцию в пургу.