Костра было два: молодежный, студенческий, где верховодили Тамилины пажи, и второй, для молодежи постарше.
У первого костра пели: «Бродяга Байкал переехал», «Динь-бом, слышен звон кандальный», «Я помню тот Ванинский порт», «В Одесском порту с пробоиной в борту», «Товарища Парамонову», «Мурку». У второго — Окуджаву, романтические туристские песни вроде «Сиреневого тумана», бардовские, авторские. К двум гитарам второго костра присоединился местный аккордеонист.
Автор, архитектор из ЛИСИ, после припева дудел на дудочке, похожей на патрон от лампочки.
И подхватили все:
Тут подошли, держась за руки, Тамила с Энверовым, пламень отсвета делал его лицо привлекательнее и живее, румянил ее щеки.
— А кто такие три еврея и антисемит? — осведомился Времеонов.
— Четверо великих. Корбюзье-то был антисемит.
— Помилуйте, — возразил Времеонов, — но какие же Беренс, Гропиус и Мис ван дер Роэ евреи? Гропиуса его дама называла истинным арийцем.
— Они руководили созданным им Баухаузом. А фашисты считали Баухауз рассадником еврейской идеологии.
— Зачем же вставать — даже и для рифмы — на точку зрения национал-социалиста?
— Да полно, — сказал Филиалов, — если тут Двенадцать апостолов названы евреями, трех немцев тем более можно тремя евреями именовать.
— Вы только поете? — спросил Энверов. — А нет ли у вас таких песен, под которые можно танцевать?
— Танцевать можно подо все, — ответил гитарист, перебирая струны.
— А почему из нефти вылетает динозавр? — спросила Нина.
— Во-первых, потому что послезавтра я в разделе «Книжная полка» делаю сообщение о книге Сагана «Драконы Эдема». А во-вторых, нефть и есть спрессованная кровь и плоть древних саблезубых динозавров, буде вам известно.
Энверов пошептался с музыкантами, те быстро переговорили друг с другом.
И вот уже выкрикнул, стуча по гитарному тулову, а второй гитарист подстучал по подвернувшемуся к случаю вместо рояля в кустах перевернутому ведру:
— Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь! Час, два, три, четыре, пять, шесть, семь! Five o’clock, six o’clock, seven o’clock, rock! five o’clock, six o’clock, sex o’clock, rock!
Выхватил Энверов Тамилу за руку на маленькую полянку-пустырек, поросшую низкой травою (я еще подумал некстати: что тут было прежде? разрушенная часовня? порешенный сарай? угол монастырского сада? оторопь охватила, мурашки по спине: а что если какая очередная братская могила? и уж не то что огород на могилах, а натуральная пляска на костях, пляска смерти?), и заплясали, как полоумные, в сонный воздух ворвалась лихорадочная скорость рок-н-ролла.
— Вот оно, племя младое, незнакомое, — произнес стоявший рядом со мной Времеонов. — Глядите, как он скачет, его, должно быть, укусил тарантул, как выражался Эдгар По. Смесь гремучая европейского заводского конвейера великих времен с африканскими ритуальными плясками мумбо-юмбо.
— Третью составляющую забыли, — сказал Филиалов. — Французский канкан.