Мы стояли на крыше Дрожащей башни. Был закат. Этот закат вспоминается мне куда ярче, чем настоящие закаты, которые я видел вчера, или на прошлой неделе. Этот, в воображении, отпечатался намного ярче их всех. И ты сказал, что слышишь песню. Прекрасную и волнующую, самую прекрасную песню в мире. Я был раздражен, ради этого ты заставил меня подняться на самый верх. Я ничего не слышал. Я возмутился и собирался уйти. А ты остановил меня, схватив за руку. И тогда, в тот самый момент, я тоже услышал песню. Самую печальную, самую ужасную песню из всех, что мне когда-либо доводилось слышать или же довелось бы услышать в будущем. Она разбила мое сердце, проникла в душу, сжала в тисках отчаяния. Никогда до сего момента я и подумать не мог, что можно ТАК чувствовать, что можно испытывать такую глубокую боль, как пелось в этой песне. В этой ужасной, ранящей болезненнее клинка песне.
Я не признался тебе тогда, что слышал песню Сердца замка. Более того, я даже делал вид, что не верю твоим словам. Она была настолько ужасна, она вызывала страх самим своим существованием, потому что не вписывалась в мое понимание вещей. И то, как ты можешь слышать ее, не корчась от боли, слышать и называть «прекрасной» – тоже не вписывалось.
Вазмор опустил взгляд на свои руки, вновь заметил засохшую на коже кровь. И принялся механически стирать ее.
- Мои руки в твоей крови, - произнес он, отстраненно констатируя факт. – Это все, что у меня осталось от моего странного лучшего друга…
Вспоминающий Айзор
По щекам Айзора текли кровавые слезы.
Сердце замка отозвалось на его просьбу, оно пыталось помочь.
Обрывками памяти, фрагментированными событиями вспыхивали образы.
- Что это? – переспрашивает мужчина, как две капли воды похожий на него. – Это солнце. Ты же сам сказал, что оно светит всем.
- Но… это не солнце.
Некий… светящийся пар… облако рассеянного света плавает над их головами. Над каждым. Над всеми.
- Оно что, светит всегда?
Его двойник пораженно смотрит на него.
- А что, солнце не всегда светит?
Глаза застилают непрекращающиеся слезы. Но они не мешают смотреть – ведь видит он не глазами.
- Это ошибки. Мои и Ее. Они живут там.
Они стоят перед черным лесом. Ровной чертой, словно границей, черное отделяется от зеленого.
- Живут? – переспрашивает Айзор.
- Да, конечно. Мы соблюдаем главное правило: убивать – плохо. Ты сам так сказал.
- Что мы здесь делаем? Мы пойдем к ним?
- Не сейчас. Мы пришли сюда ради чая. Смотри – этот чайник почти заварился!
Айзор переводит взгляд на колышущиеся стебли. Каждый зеленый стебель на этом поле держит на себе вовсе не цветок, а чайник. Они растут, покачиваясь на ветру, и завариваются, когда созревают.
Его двойник крутится вокруг большого, белоснежного пузатого чайника с ярким розовым ободком на носике. Достав из кармана ножницы, он срезает чайник, как только тот начинает пыхтеть.
- Время пить чай!
Айзор опустился на пол, коснулся виском холодного перламутрового песка. Слезы, капающие из глаз, окрашивали песок в цвет его крови.
Раскаленные цепи выжигают на его теле свой узор. Он в них – как запутавшийся в паутине, но это не нити, а толстые цепи, светящиеся золотом, словно солнце на закате. Они в пустоте, тянутся из ниоткуда в никуда, они созданы специально ради него, чтобы причинить как можно больше боли. Чтобы лишить возможности все исправить. Навсегда.