Тыдыщ! Я растянулась на лестнице, поднимающейся на третий уровень. Заметка на будущее: посчитать, сколько шагов от одной лестницы до другой.
- Эй, кто там? – донеслось до меня сверху.
Я замерла, стараясь слиться со ступеньками. Голос, вопросивший сие, был мне знаком: профессор Груниум собственной персоной, глава факультета малефицистики (на котором моя кафедра энтропии). Скорее всего, вышел покурить, есть за ним такая привычка. И он один из немногих, кто решается прогуливаться по Ивилону в ночи. И он один из тех, кто вообще не слушает объяснения. И если он застукает меня за стенами общежития после десяти (правила Ивилона, написанные еще на заре существования этого когда-то лучшего колледжа, это строго запрещают), он не послушает того, что я тут не по своей воле, а в качестве наказания, и влепит еще и свое, похлеще некоторых. Я перестала дышать.
- Надо сказать Йогосту, что коги оборзели, - после минутного молчания, решил профессор Груниум, кинул окурок в кусты и развернулся на каблуках.
Я слушала, как постепенно становится тише его поступь. О, небо, кажется, пронесло! Неужели и правда у меня с энтропией получаться начало?
На четвереньках я заползла на третий уровень. Теперь я стояла в круге света – горели фонари перед главным корпусом. Точнее, один горел ярко, а второй… скажем так, догорал. После того, как в него попали второкурсником с кафедры гоэтии, он вообще горел слабо. Гоэтия, сиречь демоноуправство, вообще наука сложная.
Я пошла налево, постепенно снова погружаясь во тьму. После света глаза видели плохо, и то, что я раньше определяла «полутьмой», сейчас предстало «тьмой кромешной». Я зажмурила глаза и досчитала до сорока девяти, открыла. Видно стало лучше, и я ускорилась. Упала, чуть не расшибив локти, ладошками ощупала шершавые, чуть влажные, набухшие корни деревьев. Я безошибочно добралась до оплетенного лозой моста, а это означит – общежитие за следующим поворотом. Идти дальше следует еще осторожнее, лоза так и норовит ухватить за ногу, и я не могу сказать с должной уверенностью, мое ли это воображение разыгралось или и впрямь она имеет столь подлые на меня виды.
Я резко остановилась, не решаясь продолжать путь, невидяще вглядываясь во тьму. Лишь чуть белеющие перила моста, за ними – полная тьма. Да я и шорохов-то толком не слышала, но показалось, что что-то не так. Сердце екнуло от страха, когда я услышала чей-то негромкий стон. «Уыууэ», - это звучало примерно так, и даже немножко грустно. Я уловила движение на фоне «некромешной» тьмы. Наверное, настал тот момент, когда следовало зажечь магический огонь и посмотреть, что там или кто. Но тело и мысли мои задеревенели, а грудь, казалось, физически подрагивает от ускорившихся ударов сердца. Разум подсказал, что раз уж я все равно ничего не могу сделать, стоит не двигаться и не издавать ни звука, вполне вероятно, что меня еще не заметили.
В ожидании прошло несколько минут. Подозрительный стон сменился слабым пощелкиванием, и мне, бессильной определить его источник, сделалось еще страшнее. Что может издавать такие звуки? Воображение рисовало страшное. И я никак не могла понять, приближается ли звук ко мне.
«Почему я должна терпеть все это?!» - в сердцах подумалось мне. Этот вопрос я часто повторяю последнее время. К сожалению, мое возмущение ничего не значит. Угроза жизни? Ах, оставьте, и не придумывайте, еще ведь никто не умер! Да, суровые методы обучения, но и результаты ведь наилучшие!
Негодование на весь мир и свою горькую судьбинушку на какое-то мгновение отвлекло меня от страха. А затем бело-голубой свет вырвал из тьмы ночи постанывающее и пощелкивающее существо, уставившееся, скорее всего, на меня. Существо было высоким, выше меня раза в два, и тонким, как пучок веток. Думаю, когда-то это и были лишь ветки, но сейчас они передвигались, тянулись, и каким-то невероятно-магическим образом даже были способны издавать стоны. Источник пощелкиваний также был найден: ветки потянулись в мою сторону, вытягиваясь, и там, где они соединялись, трескался и падал на брусчатку сковывающий их лед.
Я немного успокоилась – в конце концов, зубов у веток быть не могло – сделала шаг назад, чтобы существо уж точно не дотянулось, и обмерла. Посередине условного туловища разъехался в саблезубой улыбке нереально большой рот. Ветки, тянущиеся ко мне, выгнули условные ладошки, и на меня уставились фасеточные глаза, отливающие металлическим блеском.