- Не ожидал, - в ужасе прошептала я.
- А зря, - раздался сзади уверенный громкий голос.
У меня от внезапности чуть сердце не остановилось! Это потом только я осознала, что глупо было не обратить внимание на источник света. В оправдание мне будет сказано, что меня очень сильно потрясло существо передо мной. Оно, очевидно, добралось сюда с самого края острова, вот только зачем?
«Зачем» - вообще отличный вопрос для всего, связанного с Бездоньем. Зачем и почему? Вот, к примеру, почему любое (живое и неживое), соприкасаясь с брызгами Пустоты, превращается в нечто невообразимое и отталкивающее? Бедный пучок веток!
«Бедный пучок веток» подсунул один фасеточный глаз прямо мне под нос, пока я отвлеченно взирала на хозяина командного голоса. Магический огонь был ближе к нам с ходячим (одна из классификаций «жертв Бездонья» - по способу передвижения: ходячие, летучие, ползучие, плавучие, стоячие), бил по глазам и скрывал черты лица человека, стоящего за ним. Но вот он подошел чуть ближе, и я признала грозного профессора Вазмора Адориуса, бывшего декана факультета малефицистики, высокого человека средних лет, чьи модняво уложенные назад волосы тронула такая же стильная седина. Я храбрюсь и не чувствую от него особой опасности, потому что он у нас ничего не преподает, но его черный мрачный взгляд, который в свое время ловит каждый студент, навсегда зарекает шутить о нем или не принимать всерьез. Вот поэтому и про модную прическу я прохожусь только мысленно, потупив взор.
- Пора бы вам уже усвоить, что от созданий Бездонья следует ожидать всего, чего угодно, - продолжил профессор, проходя мимо меня c возмутительным намереньем продолжить свой путь, будто и не стоит тут тварь из глубин.
- П-профессоооор, - прошептала я, стараясь не провоцировать ходячего.
Адориус остановился на том же расстоянии от ходячего, что и я, недовольно глянул на меня.
- Судя по вашим пуговицам, вы должны быть в состоянии справиться с этой проблемой. Ну же, я жду.
Вид пуговиц у нас на форме есть знак различия курсов, и мои ромбики отчетливо свидетельствуют о принадлежности ко второму. Я перевела взгляд на ходячего. А что я могу? Удачу его подправить могу. Глядишь, через неделю-две ему смертельно не повезет. Правда мне к этому времени будет уже категорически все равно. Одна радость – ходячие саблезубые ветки пока не пытались на меня нападать. Лишь снова трагично застонали.
- И вы называете себя студенткой второго курса? – скривился в отвращении профессор.
Поразительно, как можно оскорбить человека, не прибегая к ругательствам. Видимо, мастерство, отточенное годами.
- Ну, - подталкивал профессор к правильному ответу, - что можно сделать с ветками?
Видимо, он имеет в виду, что их можно поджечь. Да, логично, однако я не умею! Я чертов долбаный энтропийник на начальном этапе обучения! Я даже превратить их в труху не могу. Чувствую себя бездарем, и щеки горят. И как же меня взбесил его снисходительный издевательский тон! Я упорно не желала отвечать, что их можно поджечь.
Профессор Адориус долго молча смотрел на меня. В какое-то неуютное мгновение я поняла, что он ушел в свои мысли. Я переступила с ноги на ногу, осмотрелась по сторонам, не обращая внимания на живой пучок веток, который расплылся в жуткой улыбке и высунул язык из плоти и, возможно, крови. Вокруг затаилась тьма, общежитие, по моим подсчетам, уже должно было быть видно (днем), но не сверкает ни один маломальский огонек. Мрак. Свет в общежитие выключается в десять часов вечера, якобы для поддержания дисциплины. На деле это лишь добавляет опасности перемещения и случайной встречи со студентом, которого ты примешь за коги, или с коги, которого спутаешь со студентом. Со всеми вытекающими из этого последствиями.
- Было бы неплохо наконец узнать, что такое Бездонье, - неожиданно нагло заметила я, потому что трястись, право слово, уже надоело.
Словно подтверждая мои слова, ходячий лизнул меня своим противным языком и попал прямо по глазу.
- Фуа! – выдала я нечто такое и брезгливо отпрыгнула в сторону профессора.
Тот щелкнул пальцами (жест исключительно позерский), и ветки объяло черное пламя. Ходячий заверещал так, будто был способен и чувствовать боль, и осознавать скорую погибель. Я, честно говоря, до сего момента не считала его на самом деле живым, пусть он и был «ожившим».