– Послушай, любезная Татьяна, – я повторно схватился за ручку, невольно коснувшись ладони женщины. Мы оба на мгновение замерли. Харлова стремительно покраснела, сделала шаг назад, но чайник нас не пускал. – Положение у нас незавидное. Думаешь, я того не понимаю, что ты несчастна и скорбишь по погибшему супругу? Что окромя сурового презрения и ненависти ни я, ни казаки с крестьянами у тебя не вызываем? Как дворяне называют нынче народ? Подлые холопы? Бунтующая чернь?
– Смею заметить, что все не совсем так… – пролепетала испуганная Харлова. – Я же не глупое дите, сударь. Сама видела, к чему все идет. Казачки хоть годом ранее взбунтовались, однако требования их были вполне разумны…
– Присядем-ка… – я указал ей на стулья.
Мы поставили чайник на стол и разместились друг напротив друга.
– Расскажи о себе.
– К чему это? – Харлова нервно достала платок из рукава, потянулась промокнуть слезы в своих огромных голубых глазах, потом передумала. Взяла щипцы, сняла нагар со свечей.
– Мы живем под одной крышей, а я и доныне ничего о тебе не знаю. Сколько тебе лет, кто был твой муж?
– Если бы ты, Петр Федорович, был дворянином, – вдова несмело улыбнулась. – Знал бы, что спрашивать даму о возрасте неуместно. Это ужасный моветон!
– Цари превыше приличий, – наставительно произнес я. – Мы сами создаем правила и следуем оным. Или не следуем. Это уж как Бог вразумит.
Харлова задумалась.
– Я из семьи секунд-майор казанского пехотного полка Савелия Семеновича Ахтырцева. Нас в семье шесть детей было и старшие все дочки, – девушка грустно усмехнулась. – Отец очень хотел хоть одного сына, постоянно упрекал мать, что не может родить наследника. Когда Коленька родился, такое счастье было! Поместье наше небольшое – пятьсот десятин и десять душ крепостных. Дом маленький, всего пять комнат. Всю жизнь ютились, как могли: зимой в окна задувало, сырость повсюду, полы ходили ходуном, потолки в углах плесенью покрывались. – Харлова тяжело вздохнула. – Да, и крыша тоже постоянно текла. На зиму бывало стены соломой окутывали, которую прикрепляли жердями. Но и это плохо защищало от холода, так что в стужу приходилось все время топить. Как наступал вечер, вся семья скучивалась в комнате, где потеплее; ставили на стол сальный огарок да присаживались поближе к свету…
– Прямо как мы сейчас, – улыбнулся я, зажигая еще одну свечу взамен прогоревшей.
– Что ты, батюшка! – махнула рукой Татьяна. – Сейчас-то мы очень богато живем! А вся наша жизнь прежде – как дурной сон. Часто и ели-то не досыта.
Харлова грустно посмотрела в окно. Как-то вся эта картина слабо согласовывалась в моей голове с жизнью дворян. А где маскарады, псовые охоты и прочие радости жизни? Но видимо, было и такое нищее дворянство, от которого одно лишь название, а жили они чуть лучше своих крепостных крестьян.
– Впрочем, не все так было мрачно. – Девушка встала, разожгла печку, поставила внутрь закопченный чайник. – Отец всем нам дал неплохое домашнее образование и какое-никакое приданое. Все мои сестры вышли замуж за военных. Мне тоже составили партию с майором из Оренбурга. Отец был с ним знаком еще по службе. На одном из губернаторских балов нас представили друг другу, обручили. Его звали Захар Иванович Харлов.
Мы помолчали, каждый думал о своем. Очень скоро чайник начал плеваться паром, Татьяна поддела его специальным ухватом, поставила на стол. Обернула руку полотенцем, заварила чай.
– А сахара больше нет! – девушка укоризненно посмотрела на меня. – Все твои полковники смололи.
– Купим еще, эка печаль… – пожал плечами я.
– Поди-ка купи сейчас сахар! – засмеялась Харлова. – Вон меда – и того на базаре уже нет. Повоюете за свои вольности, так и хлеб закончится.
– Не закончится, – я вспомнил о реквизициях, что устраивали мои фискалы. Политика «Грабь награбленное» пошла в массы.
– И что же было дальше? – я подул на горячий чай, после чего налил его в блюдце.
– Так не пристало приличным господам пить! – осудила меня Харлова. – Лишь купцам необразованным.
– Много ты знаешь, – фыркнул я. – А вот тетушка моя, государыня Елизавета Петровна, упокой Господи ее светлую душу, – широко перекрестился я, – та завсегда любила чай из блюдца пить и не гнушалась этой своей привычки.
Харлова вспыхнула как маков цвет, но промолчала на мою подначку. А чтобы скрыть неловкость, продолжила свой рассказ, пока я осторожно прихлебывал горячий чай.
– Дальше была помолвка и свадьба в мои девятнадцать лет… – девушка покрутила чашку на столе. – Мы сразу же уехали в крепость. Захар Иванович служил, я занималась домашним хозяйством.