Харлова замялась и опять покраснела.
– Детей бог нам не дал… Захар Иванович был старше меня на двадцать лет, да и любил выпить с сослуживцами. А как родители мои померли, мы Коленьку к себе забрали. Муж его любил, как родного, ничем не обижал.
– А ты мужа свого тоже поди любила? – отставил я блюдце и посмотрел прямо в глаза Татьяны.
Харлова не ответила, лишь закусила губу. Я вздохнул, вытирая вышитым льняным полотенцем влажный лоб.
– Ну, раз плакала над медальоном – значит, наверное, любила.
– Я может, Петр Федорович, по своей прежней жизни плакала!
Девушка опять замкнулась и загрустила.
Меня внезапно прорвало, и я вспомнил строчки из «Евгения Онегина», процитировал вслух:
На лице Харловой появилась робкая улыбка.
– Какие чудесные вирши! Как в них все просто и складно. А дальше?!
За дверью раздался какой-то шорох. Я подскочил, вытащил из-за пояса пистолет. Взвел курок. Харлова побледнела, тоже встала. Одним прыжком подскочил к выходу из кухни, рванул дверь. А там никого. Лишь шелест чьего-то платья в темном коридоре.
– Кто там? – Харлова взяла кочергу. Смелая!
– Никого. Мыши, наверное. Уже поздно. Пора почивать.
– Пожалуйста! – девушка молитвенно сложила руки на груди. – Хотя бы еще одни стих!
– Извольте, сударыня…
Харлова смущенно засмеялась, кокетливо шлепнула меня ладошкой по плечу. Я же, поддавшись внезапным чувствам, наклонился и поцеловал девушку в щеку. Та напряженно замерла… но не отстранилась.
Глава 9
С утра я встал невыспавшийся и злой. Сразу послал за Овчинниковым. Вместе с обоими близнецами Твороговыми мы вышли во внутренний двор, разделись до пояса и начали разминаться по моей системе. Сначала руки, потом тело и ноги. Наклоны, махи, прыжки… На улице ощутимо похолодало – навскидку так минус семь-восемь градусов. Шел легкий снежок.
Пока разминались, я подумал, что сделать нормальный градусник – не такая уж проблема. Стекольщики выдуют трубку, ртуть в аптеке есть. Нулевую отметку тоже легко определить – по температуре замерзания воды.
– Начнем помолясь? – Андрей взял в руки затупленные палаши, предложил мне один на выбор. – После твого лепого разминания тело прямо-таки поет! Неужель в дворцах питерских такое в моде было?
– Не было, но будет! Эй! – я обернулся к близнецам: – А вам особого приглашения треба? Берите сабли.
После тренировки, обмываюсь снегом, иду завтракать. В коридоре меня ловит Маша Максимова. Девушка туго заплела косу, надела на синее платье белый передник. Ой, да у нее даже глазки подведены! Интересно чем? Не разведенной ли сажей?
– Петр Федорович! – девушка стремительно краснеет, грудь так и вздымается. – Я вам хочу повиниться!
– Ну давай! – я с любопытством смотрю на Максимову.
– Это я… вчера подслушивала под дверью кухни. Случайно получилось… – Маша прижимает руки к груди. – Шла в уборную, ну и… Мне право очень стыдно.
– Ну раз так, то забудем об сем… – я принюхался к запахам, доносящимся из жилой части дома. – Пойдем завтракать!
– Постойте, Петр Федорович! – девушка схватила меня за руку, потом смутилась, отпустила. – Я всю ночь не спала, очень необычные стихи вы изволили зачесть Татьяне Григорьевне. Никогда таких не слышала. Даже при дворе. Мне батюшка выписывал из журналов. И Сумарокова, и Ломоносова…
– А какие слышали? – полюбопытствовал я.
– Ну вот подруга недавно писала. На бракосочетание великого князя Павла Петровича молодой поэт Державин сочинил… – лоб Максимовой прорезала морщинка:
Лицо Маши, пока она читала эти стихи, стало таким… одухотворенным! Я невольно сократил дистанцию и внезапно взял девушку за руку. Что происходит? Вчера целовал Харлову, сегодня милуюсь с Максимовой…