– Как вам стихи? – поинтересовалась Маша, сжимая мою руку. Ого!
– Очень вычурно, много украшательств в слоге.
– Да, да! Теперь я это и сама понимаю, когда услышала ваши стихи. Они такие простые, точные, чувственные! Пожалуйста, умоляю! Прочитайте еще.
Что же ей исполнить? Так ведь страстно просит. Прямо горит. Может, тоже из Пушкина?
Ротик Маши приоткрывается, глаза округляются. Румянцем на щеках можно освещать комнату. Я читаю, а ее карие глаза неотрывно смотрят на меня, впитывая каждое слово, каждый слог.
Тут я делаю долгую паузу, после чего заканчиваю:
– Боже! – по лицу Маши струятся слезы. Настоящие слезы! И зачем я ударил Пушкиным по такому неподготовленному сознанию? Ведь девчонке поди восемнадцати нет. Александр Сергеевич и для современников стал полным шоком. («Спешит. Эдема сад очес!» – вот как сочиняли.) Что уж говорить про 1773 год.
– Маша, а сколько тебе лет? – я попытался отвлечь девушку от переживаний.
– Семнадцать исполнилось. – Максимова отпустила мою руку, достала платочек, вытерла слезы. – У меня даже слов нет, как это прекрасно. Как называются сии вирши?
– Так и называются «Я помню чудное мгновенье».
– Я обязательно запишу их. А кто та дама… ну, чьи милые черты вам снились?
Вот как разговор пошел! Я даже опешил. И что отвечать? Черт, как после тренировки есть хочется…
– Это ты, Маша.
В конце коридора показался хмурый Перфильев. Поди тоже не выспался. Перевожу взгляд на девушку. Она выглядит как-то странно. То краснеет, то бледнеет. Уж не влюбилась ли?
– Мне… мне идти надо.
– Да, ступай. Скажи на кухне, чтобы подавали завтрак. Афанасий Петрович, как почивал?
– Один! – засмеялся казак.
Разговор за завтраком с Перфильевым сразу приобрел деловой характер.
– Я понимаю, Петр Федорович, – полковник зачерпнул кашу деревянной ложкой, принесенной с собой в сапоге, – мне у тебя выслужиться нужно, уважение заробить. А також казачкам моим.
Я пожал плечами:
– Есть какие думки на сей счет?
– Есть, как не быть. Всю ночь не спал, обмозговывал. Тебе ж, царь-батюшка, Яицкий городок нужон?
– Ой как нужон! – покивал я, дуя на кашу. Будущий Уральск, выражаясь шахматным языком, создавал мне «вилку», нависая над планами по захвату Казани, Уфы… Стоит только уйти из Оренбурга, как Симонов тут как тут. Или в любом другом месте губернии. Плюс Яицкий городок перекрывал путь на юго-запад, на Дон.
– А штурмовать крепость Яицкую осадных орудий у тебя нема… – даже не спросил, а сделал вывод Перфильев.
– Нема, – опять согласился я. Двухпудовых единорогов в Оренбурге не было. На уральских заводах, наверное, отлить их могли, но вряд ли быстро.
– Я с комендантом Симоновым хорошо знаком, доверие он ко мне имает. – Перфильев облизал ложку, засунул ее обратно в сапог. Хм… Как бы ему намекнуть, что в гостиной полно столовых приборов? Понятно, почему в Питере миссия не удалась. Вся эта аристократическая братия смотрела на Афанасия и морщилась. А зря. Умнейший человек.
– Продолжай…
– Если я ему приведу якобы пленных от тебя… Шел к Оренбургу, захватил отряд самозванца…
– Симонов тебя пустит внутрь! – начал я соображать, что имел в виду Афанасий.
– Ночью мы освободим братьев-казаков из тюрьмы, нападем на солдат и откроем ворота.
Это может сработать! Пугачев так и не смог взять Яицкого городка. Хотя почти ворвался внутрь – подвел мину под крепость, взорвал ее. Причем минную галерею делал сложную, извилистую. Чтобы Симонов не cмог сделать контрподкоп. Но, увы, хоть произведенный подрыв и обвалил колокольню собора Михаила Архангела, убив около сорока человек, но артиллерийские батареи не пострадали. Взять крепость так и не удалось.
– Сей же час велю Шигаеву с полком выступать на Яицкий городок. Сколько у тебя человек в отряде?
– Двести да полдюжины.
– Так… Шестьсот у Шигаева, двести у тебя. Хватит.
– Из Гурьева да окрест еще скличем. А почто пешцев не хочешь дать? Да полки Чики и Мясникова?
А Перфильев-то уже неплохо ориентируется в наших раскладах.