Чем располагал я? Два казачьих полка – Лысова и Шигаева – ушли к уральским заводам, крепостям Оренбургской линии и брать Яицкий городок. Остались разросшиеся полки Чики-Зарубина и Мясникова. Почти по тысяче человек каждый.
Их я сразу отправил к Юзеевой тревожить наступающего противники.
– В бой вступать запрещаю! – инструктировал я полковников на военном совете. – Токмо комариная стратегия.
– Это как? – удивился Мясников.
– Укусил, улетел. Тревожьте арьергарды Кара, кусайте его с боков и за задницу. Уразумели?
– Царь-батюшка! Бога ради дай с собой новоманерные пушки, – взмолился Овчинников. – Мы Кару такую баню устроим…
– Кару Господню, – пошутил Подуров.
Полковники и генералы засмеялись.
– Только пять штук, – принял решение я. Слишком велик был риск потерять пушки. А пудовых единорогов на санях у меня было мало. Лишь пятнадцать штук. Кузнецы клялись за неделю сделать еще десяток, но в этом были серьезные сомнения.
Кроме казачьих частей, у меня были также два пехотных полка, которые за три недели строевой научились худо-бедно ходить в ногу и стрелять залпом. Штыковая была под большим вопросом. Энтузиазма больше мастерства. Плюс в день, когда Овчинников с конными полками отбыл к Юзеевой, вернулся Хлопуша. Он привез семь пушек, из них три – пудовых единорога. И привел пятьсот рабочих и заводских солдат. В основном инвалидов, то есть старослужащих.
– Второй завод порушили ироды, – пожаловался Хлопуша, когда мы вышли на площадь инспектировать выстроившихся рабочих.
– Белорецкий? – я потер виски. В голове поселилась головная боль.
– Его. Только подошли – зарево. Запалили лиходеи посад вокруг цехов, а там и здания занялись.
Черт! На это я не рассчитывал.
– Кто запалил? Заводские?
– Поди дознайся. Может, и управляющий, а может, и заводские. Многие под хмельком были.
– Вот что, Хлопуша, – я схватил с балясины крыльца снега, протер им лицо. Головная боль слегка унялась. Внизу, на площади люди строились поротно под хриплые команды унтер-офицеров, рядом гарцевал на лошади срочно вызванный Ефимовский. Я заглянул за входную дверь – никого. Рядом тоже пусто.
– Будет тебе дело тяжелое и опасное.
– Я за тебя, царь-батюшка, хоть в пекло адово пойду.
– В пекло не надо. Надо в Казань. Какиминибудь окольными дорогами.
– Это нам по силам, – Хлопушка повел огромными плечами.
– Возьмешь у Васьки Птичника пяток голубей, спрячешь их в каком-нибудь ларе. Я тебе дам золота и рисовой бумаги.
– Зачем? – удивился каторжник.
– Мне нужно знать, что происходит в городе. Какие войска квартируются, какие укрепления строятся. Все самое важное. Уразумел?
– Нет, царь-батюшка. Ну приехал я туда, может, и местечко в слободе нашел – старые дружки поди остались. А дальше што?
– Ты пока на заводы ездил, писать выучился?
– Сержант Неплюев крепко учил, троху могу уже буковки писать. Кривые токмо.
– Сойдет. Пишешь мне письмецо, вкладываешь в берестяную облатку на спине голубя. И шлешь. Тишком!
– Неужель долетит?
– Даже не сумлевайся.
– А ежели поймают? Письмецо-то в чужие руки попадет.
– На сей случай есть вот такой шифр, – я подаю Хлопуше одну из двух матриц, вырезанных мной из плотной бумаги. Объясняю, что матрица накладывается на письмо, в проемах пишутся буквы послания. Потом оставшиеся промежутки заполняются другими буквами от балды. Шифр примитивный, но для этого времени – вполне рабочий. А главное доступный даже таким малограмотным людям, как Хлопуша.
– Ох, грехи мои великие, справлюсь ли я?
– Должен. – Я спустился с крыльца, направился к новому полку. – Пришли мне Неплюева да того капрала, что с валов убег… как его?
– Долгопят. – Хлопуша направился вслед за мной.
– Точно. Будет им дело в новом полку.
Деваться было некуда – в ход шло все, включая последних офицеров и унтеров, что были в запасе.