Во время присяги, вручения флагов я все никак не мог отвлечься и думал о своих чувствах к Маше и Татьяне. Первая меня привлекала своей молодостью, искренней любовью и страстью. Вторая – умом и каким-то внутренним светом, озарявшим все вокруг. Девочки-дворянки, чьи родители были убиты или сгинули, в ее присутствии ожили, начали играть. Хоть бы и в снежки во внутреннем дворе губернаторского дома. Татьяна имел в себе какой-то врожденный стержень. Эту внутреннюю силу Маше только предстояло обрести. Или нет.
– Царь-батюшка, пора выступать. – Ко мне подошел Подуров с офицерами.
– Порядок знаете? – поинтересовался я, садясь на лошадь.
– Передовой дозор и арьергард, – ответил Ефимовский за всех.
– Пущай по бокам колонны еще лыжники едут. Сколько их у нас?
– Немного, два капральства. – Подуров поправил перевязь с саблей и пистолетами. – Но спытать можно. Мыслю, будут нас задерживать. По сугробам-то не шибко покатаешься.
– А я думаю, – не согласился Ефимовский, – это мы их будем задерживать.
– Вот и увидим, – резюмировал я.
Полки выступали на тракт через Бердскую слободу. И тут начались задержки. Сначала во главе с целой толпой крестьян нас встретил заросший до глаз огромный мужик. За поясом тулупа у него был заткнут с одной стороны топор, с другой стороны висел кистень. Вся толпа разом повалились в снег на колени.
– Царь-батюшка, спаситель ты наш! – заголосил народ.
– Поднимитесь и реките, что вас привело ко мне. – Я натянул узду моего коня.
– Я Павлоний Арапов… – первым встал огромный мужик. – Привел до тебя, государь наш, триста крестьян нашей губернии. Мы все как один готовы послужить тебе, Петр Федорыч. Возьми нас с собой.
Я переглянулся с Подуровым и Ефимовским. Крестьяне в войске нам были совсем не нужны. Они и тормозить нас будут, и побегут, как только ударят царские полки – побегут. Да и много ли навоюют мужички с топорами и кистенями?
– Никак не можем взять вас на наш кошт, – Подуров тяжело вздохнул.
– Это не беда, господин енерал, – тут же откликнулся Арапов. – Мы и сами харчеваться готовы.
– Тогда идите за нами, – принял я решение. – Но смотрите, мужички, вольности у нас нема. Все мои указания исполнять как Бог свят!
– Нежто мы не разумеем, – тут же поклонился Павлоний.
Второе происшествие случилось уже в самой Бердской слободе, на выезде. Увидев, что с нами увязались мужики из крестьян, их жены повыскакивали из домов и начали голосить. Я увидел, как одна растрепанная женщина в душегрейке вцепилась в узду коня Вани Почиталина, который держал мой штандарт, и принялась голосить:
– Почто наших мужей уводите?! Нежто они вам там много навоюют…
– Тако дело, милая, – ответил Иван, усмехаясь, – ничего не поделаешь!
– Так зачем всю кашу заварили?
– Ну, это не твоего ума дело. И нечего изводиться. Другим хуже приходится.
– А ну как моего мужа убьют? – кричала бабенка. – Мы в церкви венчаны… Своим хозяйством жили. Двух коров держали…
– Твои коровы при тебе и остаются, – Почиталин начал раздражаться.
– Издохли мои буренки, – не отставала женщина. – Только изба и осталась.
– Ну так благодари Бога, что есть где жить.
– А что я в пустой избе делать буду? Есть-то с ребятами что буду? Отдайте мне мово мужа, душегубы! Сейчас отдайте!
Казаки расхохотались.
– Сейчас, сейчас отдадим! – Иван повернулся к Творогову-младшему: – Андрюшка! Ты, что ль, ейного мужа в штаны спрятал? Отдавай ей сейчас. Нечего, брат, баловаться!
Теперь уже смеялись и в полках.
Оставив рыдающих женщин позади, мы вышли из слободы и быстрым маршем направились по тракту на Казань.
Глава 11
С горы виднелись в беспорядке разбросанные избы, среди них торчал покривившийся минарет мечети. Кругом холмы, пологи, увалы, перелески, белый снег…
– У нас все готово! – ко мне подошел, переваливаясь, Федор Чумаков.
Я оглянулся. На двух сопках крестьяне заканчивали вкапывать две батареи по десять пушек каждая. Ночью мы соединились с полками Овчинникова, и я велел занять обе господствующие с севера высоты. Там же при свете костров крестьяне начали рыть брустверы и насыпать валы. Хлопуша привез с заводов полсотни лопат и других инструментов – так что строительство шло быстро.