– Ты о деле говори, – оборвал я рисующегося Зарубина.
– Ентот Кар велел своим начальным людям забрать гарнизоны отовсюду! Пусты крепостицы да фельдшанцы. Дай бог рота инвалидов. А то и вовсе капральство-другое…
На меня смотрели внимательные и совсем не пьяные глаза моих военачальников. Даже из соседней комнаты выглянул Почиталин с младшими Твороговыми. И тут Акела не должен промахнуться. Замахиваться на Казань сразу или подождать вестей от Хлопуши? Если город и вправду пуст, то…
Я попросил у Ивана карту, начал ее разглядывать.
– Вот что, Тимофей Иванович, – решился я. – Ты бери первый оренбургский полк, десять пушек и с князем Уразовым двигайся на Бузулук. И далее на Самару. Иди тишком, рассылай дальние дозоры.
Дождавшись кивка Подурова, продолжил:
– А мы пойдем к Бугурусланской слободе. А дальше на Бугульму. Ежели там все гладко будет, то пощупаем и Казань за вымя.
Генералы и полковники заулыбались. Салават даже прищелкнул пальцами от удовольствия.
– Бачка-государь! – Юлаев поправил перевязь с саблей. – А дозволь голову Кара в меду сохранить да Катьке послать? Пущай порадуется подарку.
Мужчины засмеялись, Чика без разрешения разлил еще самогону.
– А ну, осади! – я отобрал у полковника штоф, убрал со стола. – Знаю вас, чертей. Сейчас накидаетесь и забузите. Голову похоронить! – я строго посмотрел на Юлаева. – И более так не бедокурить! Не по-христиански сие.
Военачальники согласно вздохнули. Салават лишь пожал плечами – он-то не православный, а отрубать головы врагам ислам башкирам не запрещает.
Дальше в избу начали заходить есаулы с поручениями. Нашлась походная казна Кара, был взят обоз с припасами. Все это требовало решений. Я давал какие-то приказания и даже наградил грустного Ефимовского золотой шпагой, что Иван нашел в багаже Кара. Бывший граф отказывался, но я прикрикнул на него:
– Николай Арнольдович! Я понимаю, что вы стояли в бою против своих. Но нынче мы все в одной лодке, и вы тоже. Так что не стройте из себя оскорбленную девицу. Воевали хорошо, ваша рота была из лучших – я видел. Берите шпагу и гордитесь. Из поротых крестьян – солдат и граждан делаете!
Пока я беседовал с Ефимовским, полковники успели запеть казачью песню. Затянул первым к моему удивлению раскрасневшийся Подуров:
Его зачин разом дружно подхватили. Одноглазый Мясников, широко разевая рот, рявкал своим басом оглушающе. Не утерпел и Почиталин. Он сунул студень на стол, тряхнул чубом и складно вплелся в песню таким высоким, почти женским голосом, что все посмотрели на него удивленно.
Но вот песня закончилась, и все набросились на студень.
– А ты что, царь-батюшка, не поешь с нами? – поинтересовался все-таки захмелевший Чика.
Слов этой песни я не знал, но и признаваться не хотел. Надо было чем-то отвлечь заинтересовавшихся военачальников.
Я потянул паузу, напряжение росло. А потом внезапно мощно, растягивая слова, запел.
Я вижу, как у присутствующих округляются глаза, открываются рты. ТАКОГО они еще не слышали.
Я еще прибавил:
– Любо! – первым среагировал Подуров.
Полковники и генералы повскакали, подхватили: «Любо!!» Лишь князь Уразов смотрел на меня внимательными глазами.
Петербург веселился и пировал. Столичные власти негласным повелением Екатерины всячески старались развлекать народ праздничными гуляньями. Они устраивались на Царицыном лугу и на обширной площади вдоль Адмиралтейства. Балаганы, карусели, катанье с искусственных гор… В торжественные дни гулянья кончались «огненною потехою», то есть фейерверком.