— Ну что, гнида фашистская, теперь понял какой я тебе товарищ и брат!? Ты, сволочь, два года на оккупированной территории жировал; пахал и сеял — немца кормил, а мы в это время за тебя и таких как ты, свою кровь на фронте проливали. Так что поднимайся, падла, садись на табуретку и если не хочешь ещё им огрести, бери ручку и подписывай протокол допроса. И моли бога, за товарища Рокоссовского, я бы, таких как ты сволочей расстреливал, без суда и следствия, а он даёт тебе возможность искупить свою вину кровью. Пойдёшь на фронт штрафником. Хотя я бы на твоём месте, предпочел расстрел — всё равно тебе подыхать, а так быстро и без мороки. Что скажешь герой гражданской? Ты ведь, кажется, был кавалером ордена революционного Красного Знамени?
— Почему был? Я им остаюсь — коммунистом и орденоносцем, — подписав бумагу и выплюнув сгусток крови, вместе с осколками зубов, прошепелявил человек, чуть слышно. — А в том, что я оказался на временно-оккупированной территории — не моя вина. Уж больно немец быстро пёр и вы наши защитнички, так от него драпали, что не успели мы отогнать скот на станцию в Запорожье, как оказались в окружении. Ну и что мне оставалось делать, пятидесятилетнему ветерану, отцу пятерых детей? Отдать скот немцу или раздать его людям и взвалив на себя груз новых испытаний, делать то что я умею делать лучше всего — выращивать хлеб и спасать людей? Так мы не только немцам сдавали свой урожай, мы и партизанам хлеб пекли, и им же в отряд его, и поставляли.
— Ты сволочь, говори, да не заговаривайся, не то я передумаю и вопреки приказу, выведу тебя за угол и шлёпну, как шкурника и паникёра. Ишь ты разговорился — немец пёр, мы драпали. Только из уважения к твоему героическому прошлому сделаю вид, что я твоих слов не слышал, а ты запомни — не было этого. То был такой манёвр, заранее спланированное тактическое отступление, заманивание врага вглубь советской территории. А теперь про партизан и про хлеб, которая созданная тобой сельскохозяйственная артель, якобы им поставляла. В донесении подпольщика Ивана Сикорского, нет об этом никаких данных. А написано здесь о том, что голова артели Филипп Никитич Мигавцов, старательно поставлял выращиваемый им урожай в Германию и сынка туда своего отправил, на работу. Что скажешь на это, сволочь, прихвостень фашистский?
— Да Вы что, тов…гражданин следователь, — поправился, учёный табуреткой человек, — это же полицай, как такому человеку можно верить, ведь он же сам участвовал в облавах и расстрелах?
— Кто в чём и где участвовал, мы разберёмся, для этого мы сюда органами и поставлены. А тебе скажу так, у него есть бумага, направление на подпольную работу. Так кому мне верить — человеку с бумагой, оставленному партией для подпольной работы (пусть даже и служившим для прикрытия полицаем) или тебе, сволочь, прихвостню фашистов? Так что поменьше разгогольствуй, а побольше бей фрицев и проливай свою кровь. Авось и искупишь часть своих грехов, перед Родиной. Выметайся и помни мою доброту.
Лёва Давыдов отложил в сторону, найденную на горище старого родительского дома тетрадь, закурил и пуская ароматный дым в потолок, задумался. «Похоже на то, что это дневник с записями моего деда. Интересно и своеобразно описаны дела и события давно минувших лет. Каким же годом они датированы?».
Докурив свою сигарету до фильтра, он выбросил окурок и снова стал листать тетрадь. Пролистал её всю до конца, датировки и подписи не было. Записи обрывались на описании голодомора сорок седьмого года. Лёва нервно закурил новую сигарету и снова углубился в чтение дневника. Записи шли в произвольном порядке и следующая описывала фронтовые будни.
2
Филипп Никитич, сидел в окопе на патронном ящике, дымя самокруткой, с променянного на свою пайку, табачка. Зная по опыту гражданской войны о том в что в атаку надо идти с пустым брюхом, он и расстался со жратвой без сожаления и выпив свои положенные фронтовые сто грамм, готовился к своей первой атаке, нервно сжимая черенок сапёрной лопаты. На роту штрафников выдали один допотопный пулемёт и десяток винтовок трёхлинеек. Не потому, что в сорок третьем была напряженка с оружием, просто никто не считал их за серьёзную боевую единицу. После каждой лобовой атаки по минному полю, штрафники несли катастрофические потер:. кто оставался лежать подорвавшись на минном поле, кто не выдержав плотности огня и обезумев поворачивал обратно, тех скашивали пулемёты загранотряда, а некоторым наиболее фартовым везло и они добравшись до окопов первой линии обороны фашистов, рубили сапёрными лопатками по живому их руки и головы, вырывали автоматы и стояли в тех окопах насмерть, оттягивая на себя превосходящие многократно вражеские силы. Обеспечивая своей гибелью, успех на каком-то другом участке фронта.