Как бы ты не ждал сигнала к атаке, молясь в душе всем богам, чтобы тебя пронесло и атаку отменили, сигнал раздаётся как всегда неожиданно. Вот и сейчас красная ракета, разбрызгивая искры шипя, взмыла в небо и выскочивший в полный рост, на бруствер окопа, командир штрафного батальона, бывший командир механизированного корпуса, разжалованный за рукоприкладство (набил рожу члену военного совета, требовавшего всё новых и новых бессмысленных атак), подняв вверх руку с пистолетом, закричал перекрывая грохот артиллерии:
— В атаку! За Родину, в ёба…, в гроба, в душу мать. Кто тут славяне собрался вечно жить!? Вперёд за мной!
Давно забытое чувство кровавого куража, захлестнуло сознание Филипп Никитича и несмотря на свой возраст и боль в избитом теле, он выпорхнул молодецки на минное поле и ведомый чувством инстинкта, перескакивая подозрительные места: побежал к проволочным заграждениям, преграждающим путь к вражеским окопам. Что он будет делать дальше, когда добежит до заграждений, об этом он не думал. Потому, как твёрдо был убеждён в том, что в этом бою он не погибнет, а значит и минное поле и колючку они преодолеют.
Комбат был помоложе и добежал до заграждения первым — бросив на колючку свою шинель, по ней перескочил, через первую заградительную линию. Филипп Никитич кинул ему свою шинель и пока сам перебирался через первую линию, комбат преодолел вторую и распластавшись в прыжках, стреляя со своего пистолета, нёсся уже к окопам.
Что-то сильно ударило Филипп Никитича и сбило его с ног. Пока он поднимался, и хромая бежал к окопом, его обогнало несколько бойцов, спешивших комбату на помощь. Один из них упал. Филипп Никитич подобрал оброненную им винтовку и, передёрнув затвор, выстрелил в немца, перезаряжающего автомат. Немец упал, из дверей блиндажа выскочило ещё двое. Комбат свалил одного выстрелом с пистолета — на втором патроны кончились. Немец поднял автомат… и осел на дно окопа с проломленной головой. Филипп Никитич в горячке боя, взяв винтовку за ствол, по-простому, по рабоче-крестьянски проломил прикладом немецкую черепушку. Он забрал его автомат и гранату, которую не раздумывая бросил в блиндаж, от куда неслись крики::«Hаnde hoch, nicht schieen». После взрыва крики прекратились, но из блиндажа вывалился обугленный чурбан, вопящий что-то на русском языке. Комбат перезарядил пистолет и хладнокровно выстрелив, оборвал его мучения. Потом повернулся к Филипп Никитичу, угостил того папиросой и спокойно сказал:
— Теряешь былую сноровку, комэск, стареешь. Я тебя-то сразу, Никитич, и не признал. Да и ты смотрю, меня никак признавать не хочешь? А ведь когда-то в этих же местах в двадцатых, вместе рубили белую сволочь. Не вспомнил?
— Сашка, ты что ли! — ахнул Филипп Никитич, обнимая старого фронтового товарища и бывшего своего заместителя по эскадрону. — Заматерел, заматерел, волчара, в жизни прошёл бы мимо — не узнал.
— Война еще никого не красила, так же как и не молодила. А кстати ты-то, что здесь делаешь, тебя же я помню, списали подчистую, по ранению?
— Смываю свою вину перед Родиной — кровью.
— Понятно, — тяжело вздохнул комбат, много нас сейчас таких, — и посмотрев на расплывающееся кровавое пятно, на плече Филипп Никитича добавил. — Похоже, что ты уже её смыл. Ну-ка давай я тебя перевяжу, по старой памяти и пойдёшь с донесением в тыл. Там тебя заодно и подлечат.
— А как же вы, что с вами-то будет? Вас же здесь неполная рота осталась. Я не пойду, чем смогу-помогу вам здесь.
— Отставить разговоры рядовой. Ноги в руки и вперёд. Чем быстрее дойдёшь, тем быстрее к нам придёт помощь. Давай Никитич, давай родной. Не подведи.
Комбат перевязал своего фронтового друга, написал на листке бумаги донесение и вложив в свой планшет отдал его Филипп Никитичу.