— Да помилуй батюшка, — взмолилась мадам Нинон — как же мы можем поднять эту самую, — на какое-то время она задумалась вспоминая незнакомое слово — эту самую производительность, если наши бравые гусары не платят ни копейки за свои посещения!? От них — одни убытки, ходят сюда уже, как к себе домой.
— Знаю, наслышан, — нахмурился куратор, — надо что-то придумать, потому как сами вы с этой пошестью не справитесь.
На какое-то время за столом воцарилась тишина, было слышно только доносящийся с Угольной бухты шум моря, и где-то в заводе ревела тифонами отжатая у хохлов подводная лодка «Запорожье», которую вызванные с Полярного специалисты пытались, поставит на ход.
Как раз тот случай — северяне, прибыв на юг, больше грели свои отмороженные кости на Севастопольских пляжах или пропивали свои командировочные в тёплой компании шлюх мадам Нинон. Увы… Всё хорошее имеет плохую тенденцию заканчиваться. А с такими усиленными темпами загулов, деньги ремонтников быстро перекочевали в чужие карманы, и они встали на край финансовой пропасть. Выход был быстро найден: они понесли по пунктам приёма металлолома снятые с лодки медные заглушки и клапана. Особенно порадовали их найденные в кают-компании картины художника баталиста-мариниста Данилова, которые они отнесли в галерею «Южная Пальмира», где их выкупили за вполне приличные деньги. На лодке имелось ещё много ценных вещей, ожидающих своей очереди к барыгам, так что «Запорожью», дальние походы и боевые службы не грозили. Подводная лодка надёжно встала на мёртвый якорь.
Куратор очнулся от своих дум, опрокинул в себя загаженный мухами бокал пива и пережёвывая кусок вяленой ставридки, ласково спросил у мадам Нинон:
— Мадам, а как Вы смотрите на то, чтобы стать моей женой?
— Это что, официальное предложение руки и сердца? — ещё полностью не придя в себя от такого поворота событий, спросила озадаченная вопросом мадам. — Вы себя в зеркало-то давно видели?
— Закрой вафлятник, курва! — взъярился куратор и не вставая с места хлестнул мадам Нинон по отъеденной, на контрабандных харчях, харе. — Это — если хочешь, приказ. Вefehl ist Вefehl, verstаndlich Schwein?
— Понятно. Хенде хох, Яволь, как говорится, — мрачно пошутил бывший «сундук» мичман-сутенёр.
— Слышишь, старый хрыч, твой салдофонский юмор меня достал — пошёл вон из-за стола. Мразь! — бросил в спину уходящему «сундуку» куратор.
— Можно и я пойду, — стала отпрашиваться у куратора и себе хозяйка борделя.
— Нет, отрезал куратор, — оголяйся и залазь на стол, будешь приобщать меня к прекрасному искусству танца.
— Как скажете, хозяин, — ответила она и неуловимым движением руки сбросила на пол веранды свой сарафан и расстегнула корсет. Жирово-целюлитные складки ничем не сдерживаемые свободно растеклись по её телу — особенно выделялись на её теле мощные слоноподобные ягодицы и обвисшая, почти до пола, жировая складка впереди, так называемый фартук.
Не выдержав обрушившейся на него красоты, телохранитель куратора пулей вылетел из-за стола, убежав травить в гальюн, а куратор выблевал обед просто на пол.
Красота — убойная сила, что не единожды доказывали рубенсовские красотки. Но, куратор мнения великого мастера не разделял — у него было своё мнение на такую красоту.
— Ну и мерзость, — отблевавшись сказал он, — и как ты с таким дерьмом живёшь на белом свете? Ну, ничего, я тебя положу в клинику красоты, с тебя там быстро отсосут весь твой жир… Новенькой конечно ты не станешь, но за первый сорт сойдёшь, а там и свадебку сыграем. А пока я тут сам похазяйную. Возражения есть? Я так и думал — возражений нет. Одевайся сучка, иди отдыхать — утром в дорогу. Да покупайся тварь, это же надо так умудриться дерьмом провоняться. Не подмываешься ты что ли? Пошла вон! Хотя, стоять казбек, — отменил он свою команду, — твоя какая настоящая фамилия, что в дарственной-то будем писать — Лайно?
— Нет, Медвеева.
— Ух, ты — знатная была бы фамилия если бы одну буковку не упустили. Ну, и то ладно, и так сойдёт. Иди отдыхать.
Дождавшись, когда за хозяйкой борделя закроется дверь, он отослал спать своего телохранителя, а кого ему здесь бояться? — налил себе вина и неторопливо зятягиваясь сигарой принялся размышлять, как ему лучше обстряпать свои делишки.