— Вот зануда, пристебался; как пьяный до радио: «Заиграй мне заиграй!», — выругался таксист Вован, скрывающийся от мобилизации и косящий под насосного шланга.
— Ладно, братва, подвиньтесь, дайте этому Айболиту вдохнуть кислорода, — разрешил смотрящий по дурочке Петрович, медбрат, носящий в отделения контрабандную водку и сигареты, а кто имел к желанию ещё и деньги, то доставлял и девочек с женского отделения.
Двойная выгода — платит и баба и мужик. Красивая, сытая и доходная жизнь была у Петровича, и если бы не ветер перемен так бы он и жировал дальше. Да многим этот ветер поломал сытную жизнь. Ох, многим. Взять хотя бы приютившегося в углу, председателя медкомиссии. Ещё на прошлой неделе раскормленный, сытый, баловень судьбы, ездивший на якобы, подаренной тёщей Мерседесе и благосклонно решающий (за соответствующее вознаграждение) чьи-то инвалидские судьбы, он сейчас сидел в углу, бледный как мокрица, что-то шлёпая трясущимися губами. Вырвали у человека из под ног почву, унавоживаемую взятками и всё… Пшик, сдулся баловень судьбы.
Художник-татуировщик отделения, находящийся на принудительном лечении, любитель острых ощущений Лёва Давыдов, косящий на манию величия и скрывающийся, под маской великого Миккеланжело, от высшей меры капиталистической защиты, протискиваясь к окну, брезгливо оттолкнул его ногой:
— Пшёл отсюда, засранец!
— Да не трогай ты его Лёва, иди лучше к нам, покурим. У нас есть парочка сигарет, — позвал его Михалыч, бывший спившийся чемпион страны по тяжёлой атлетике, а ныне больной шизофренник, сданный за ненадобностью своей молодящейся женой на вечное принудительное лечение, в отделение острой психиатрии Энского дурдома.
Лёва повернулся на его голос сделал шаг… И вдруг оказался на полу, сбитый с ног ворвавшейся в подвал взрывной волной. Снаряды видно попали в стену здания и завалили единственное окно. Подвал стал быстро заполняться пылью и тошнотворным угаром. Обезумевшая толпа болящих рванула к дверям. Лёва вцепился в плечи бывшего чемпиона Михалыча и амбал расшвыривая своими кулаками дурдомовских здохлыков, одним из первых выбрался во двор.
Картина, представшая их взору потрясала своей кровавой откровенной сутью: от здания ГПНДэ остались дымящиеся руины и мелкая щебёнка. Огненный шквал с «Градов», смёл все машины в кучу и переплавил их в одну грязную кляксу. С опалённого ствола тополя свисали какие-то грязно-кровавые ошмётки, на которых чудом сохранились ажурные женские трусики. Михалыча вырвало. С трудом поборов свои рвотные спазмы Лёва вдохнул побольше воздуха и подхватив Михалыча под руку с жутким криком: «Давай, давай! Мать их всех грёб!!!», — поволок его в растущий неподалёку от дурдома парк, надеясь найти в нём временное убежище. За ними бежал трясясь, как во время приступа лихорадки таксист Вован.
Впереди замаячила долгожданная свобода.
2
Прошло два месяца Лёва Давыдов — с новым лицом, с новыми документами и со своими друзьями Вованом и Михалычем, фланировал столичной улицей, заигрывая со столичными шлюхами, он курил свои любимые сигары и присматриваясь к новым автомобилям представительского класса, вёл поиск машины, похожей на ту что заказал им клиент. После их удачного побега из психушки они осели в столице и не мудрствуя лукаво, занялись вполне достойным бизнесом. Угоном машин. Лёва, как мозговой центр, готовил всю операцию, начиная от поиска клиента, до подхода к найденному автомобилю, Михалыч их прикрывал, а Вован подобрав код, открывал и угонял чужое транспортное средство. Бизнес был не очень прибыльным, но денег на жизнь в чужом столичном городе хватало вполне.
В витрине одного кафе их внимание привлёк плазменный телевизор, на экране которого человек в военной форме, размахивая автоматом в руках, что-то жарко разъяснял стоящему рядом корреспонденту.
— Он? — удивлённо спросил Лёва.
— Он! — подтвердил Михалыч.
— Точно. Он. Айболит Беладона, — рассеял все их сомнения, лежавший, в своё время, на соседней койке в одной палате с Беладоной дезертир Вован — Он мне денег остался должен.