А разомлевшему от спиртных паров и тропического солнца Михалычу снился сон — сексапильная с роскошными формами русокосая баловница в жопорезах, но почему-то с кокошником на голове, танцевала у него на коленях эротический танец, всё плотнее и плотнее прижимаясь к его горевшему огнём детородному органу, ещё немного. ещё чуть-чуть и от внутреннего давления он вспыхнет, как олимпийский факел. Чувствуя это сексапилочка наклоняет голову и кажется, что вот-вот её рот потушит этот огонь. Михалыч весь напрягся в ожидании этого сладкого мига и… Как показалось Михалычу огромная волна обрушилась на него, остудив не только его жар, но и начисто смыв сон вместе с баловницей.
— Хорош дрыхнуть, а то сгоришь на таком солнце, — проговорил Лёва Давыдов, а это был он, долгожданный гость, не побоявшийся спрыгнуть с самолёта, на палубу, мчащегося на большой скорости в океане катера.
— Лёва, ты ли это старый друг? — размазывая по лицу океанскую воду, вместе с пьяными слезами, заворковал Михалыч, — А я так ждал, так ждал…
— Я вижу, как ждал, что-то ещё в рундуке осталось или всё оприходовал, пока ждал?
— Конечно осталось, — пробурчал Михалыч открывая рундук, в котором хранился НЗ — литровая бутылка сорока пяти градусной польской водки Виборна и советская Посольская.
— Жируешь бродяга, — свинтив крышку с бутылки, проговорил Лёва, выливая содержимое бутылки, прямо с горла себе в рот.
— Ну могём, — только и смог сказать Михалыч, после того, как Лёва выкинул пустую тару в океан.
— Как говорил Маэстро: «Не могём, а могем», — поправил его Лёва, закусывая крепкой затяжкой, подкуренной заранее Михалычем, сигареты.
— Ну, за твой приезд, Лёва, — сказал тост Михалыч отхлебнув немного польской водки. — Ох, и крепка же чертовка. Ты как здесь оказался и самое главное, как я здесь оказался?
— А я почём знаю, как ты тут оказался? Мы то понятное дело как, на самолёту по воздуху, а ты сам вспоминай за себя, — направляя катер в проход между рифами, проговорил Лёва.
— Ничего не помню, — грустно развёл руками Михалыч.
— А я зачем приехал, помнишь?
— Конечно, помню. Ты обещал третьего дня приехать на пару дней погостить. И за дело моё к тебе помню.
— Вот и хорошо, — швартуя к пристани катер хмыкнул Лёва, — кстати, я не один, а со своим зятем и с твоим старым знакомым завучем. Не ждал?
Услышав эту новость, Михалыч опешил и внимательно посмотрел на Лёву — не шутит ли тот. Но нет — Лёва был крайне серьёзен и молчалив. Молчание затянулось. Слышно было, как с палубы стекает ручейками воды и вдалеке кричат чайки.
— Где ты его нашёл и зачем ты его сюда привёз? — наконец нарушил молчание Михалыч
— Где нашел? — задумчиво пуская сигаретный дым, переспросил Лёва. — Далеко нашел, в столице нашей бывшей империи, списался с ним по электронке, представился издателем, пообещал издать его творчеству, назначил встречу, и по отработанному маршруту прилетев в столицу, пошел с ним на встречу. Он пришел не сам, с каким-то амбалом телохранителем, но ты же знаешь меня — когда такие мелочи меня останавливали… Амбал в Склифе, а эта гнида на борту самолёта в клетке, пишет исповедь. Писатель мать его вгрёб, — выматерился Лёва. — Кстати читал я его опусы, мрак.
— Мрак, не мрак, но ты обещал издать его произведения. С этим как быть?
— Я своё слово держу. Обещал, издам. На языке вымершего племени зуалепов. Пойдёт? — улыбнулся Лёва.
— Да мне-то, как-то вообще по барабану. Лишь бы твоя совесть была спокойна. Ну а что он там написал. Показал места захоронения остальных детей?
— Ты знаешь Михалыч, он клянётся, что не убивал. После сыворотки правды, я почему-то ему верю.
— А где же дети? — ошарашено, спросил Михалыч.
— Вывозили за границу. Там работал международный синдикат. Кстати ты был прав, после отсидки, он снова взялся за старое, но уже в большем масштабе.