Да наверное за то, что пахали и сеяли на своей земле, подвергаясь грабежу гитлеровских окупантов!? А где же были их защитники, куда они подевались? Выполняли поставленным высшим командованием тактическую задачу — заманивали немца в глубь своей территории. Об этом не пишут в мемуарах наши полководцы, маршалы Победы. Мне об этом рассказал мой тесть. Воевавший с первого дня войны, прошедший через два штрафбата и демобилизованный только через год после войны, работавший председателем колхоза и попавший сам в сорок седьмом году, под жернова голодомора. Его то за что? За любовь к своей Родине!?
Бей своих, чтобы чужие боялись!?
К чему я написал этот рассказ, в преддверии семидесятилетия победы над фашистскими оккупантами? В назидание будущим поколениям, одураченных и одурманенных пропагандой, готовых все спорные вопросы, решать с помощью оружия. Поверьте автору — ветерану и инвалиду Советской Армии, оно того не стоит. Проблемы так не решатся, а кровищи прольётся — немерено.
На чужом горе, своего благополучия не построишь. За всё придётся рано или поздно платить. Закон бумеранга ещё никто не отменял. Каждому воздастся — по делам его.
Две войны прошёл он, пятилетки,
Лагеря ГУЛАГа и штрафбат,
А на старости, презренные объедки,
Не погиб там? Сам брат виноват!
Тонкая, яркая полоска света пробилась сквозь опухшие веки, пройдя по извилинам, запустила работу казалось навеки уснувшего мозга. В голове у человека вспыхнули радужные круги, прошли обрывки каких-то его воспоминаний. Атомы и нейроны мозга пытались наладить свою работу, прерванную варварским вмешательством извне. По телу, лежавшего в луже своей мочи и крови человека, прошла судорога, руки конвульсивно задёргались, как бы проверяя свою работоспособность, веки приоткрылись и показались залитые кровью белки глаз. Сквозь кровавую пелену, ещё застилавшую зрение, лежавший на полу человек увидел источник света — стоявший на столе мощный электрический фонарь. Чуть в стороне в отбрасываемой им тени, маячил чей-то силуэт. Он что-то отхлёбывал из кружки, периодически затягиваясь папиросой. Заметив, что лежащий пришёл в сознание, силуэт отставил кружку и неторопливо, смакуя каждое своё слово сказал:
— Ну что гнида фашистская, теперь понял, какой я тебе товарищ и брат!? Ты сволочь два года на оккупированной территории жировал: пахал и сеял — немца кормил, а мы в это время за тебя и таких как ты, свою кровь на фронте проливали! Так что поднимайся падла, садись на табуретку и если не хочешь ещё им огрести по самое не балуй, бери ручку и подписывай протокол допроса. И моли бога, за товарища Рокоссовского я бы таких как ты сволочей расстреливал, без суда и следствия, а он даёт тебе возможность искупить свою вину кровью. Пойдёшь на фронт штрафником. Хотя я бы на твоём месте, предпочел расстрел — всё равно тебе подыхать, а так быстро и без мороки. Что скажешь герой гражданской? Ты ведь, кажется, был кавалером ордена революционного Красного Знамени?
— Почему был? Я им остаюсь — коммунистом и орденоносцем, — подписав бумагу и выплюнув сгусток крови, вместе с осколками зубов, прошепелявил человек, чуть слышно.- А в том, что я оказался на временно-оккупированной территории — не моя вина. Уж больно немец быстро пёр и вы наши защитнички, так от него драпали, что не успели мы отогнать скот на станцию в Запорожье, как оказались уже в окружении. Ну и что мне оставалось делать, пятидесятилетнему ветерану, отцу пятерых детей? Отдать скот немцу или раздать его людям и взвалив на себя груз новых испытаний, делать то. что я умею делать лучше всего — выращивать хлеб и спасать людей? Так мы не только немцам сдавали свой урожай, мы и партизанам хлеб пекли и им же в отряд его, и поставляли.