— Ты, сволочь, говори, да не заговаривайся, не то я передумаю и вопреки приказа, выведу тебя за угол и шлёпну, как шкурника и паникёра. Ишь ты разговорился — немец пёр, мы драпали. Только из уважения к твоему героическому прошлому сделаю вид, что я твоих слов не слышал, а ты запомни — не было этого. То был такой манёвр, заранее спланированное тактическое отступление, заманивание врага в глубь советской территории. А теперь про партизан и про хлеб, которая созданная тобой сельскохозяйственная артель, якобы им поставляла. В донесении подпольщика Ивана Сикорского, нет об этом никаких данных. А написано здесь о том, что голова артели Филипп Никитич Мигавцов, старательно поставлял выращиваемый им урожай в Германию и сынка туда своего отправил, на работу. Что скажешь на это сволочь, прихвостень фашистский?
— Да Вы что тов… гражданин следователь, — поправился, учёный табуреткой, человек, — это же полицай, как такому человеку можно верить, ведь он же сам участвовал в облавах и расстрелах?
— Кто в чём и где участвовал, мы разберёмся, для этого мы сюда органами и поставлены. А тебе скажу так, у него есть бумага, направление на подпольную работу. Так кому мне верить — человеку с бумагой, оставленному партией для подпольной работы, (пусть даже и служившим для прикрытия полицаем) или тебе, сволочь, прихвостню фашистов? Так что поменьше болтай, а побольше бей фрицев и проливай свою кровь — авось и искупишь часть своих грехов, перед Родиной. Выметайся и помни мою доброту.
1
Лёва Давыдов отложил в сторону, найденную на горище старого родительского дома тетрадь, закурил и пуская ароматный дым в потолок, задумался. «Похоже на то, что это дневник с записями моего деда. Интересно и своеобразно описаны дела и события давно минувших лет. Каким же годом они датированы?»
Докурив свою сигарету до фильтра, он выбросил окурок и снова стал её листать. Пролистал её всю до конца датировки, и подписи не было. Записи обрывались на описании голодомора сорок седьмого года. Лёва нервно закурил новую сигарету и снова углубился в чтение дневника. Записи шли в произвольном порядке и следующая описывала фронтовые будни.
Филипп Никитич, сидел в окопе на патроном ящике, дымя самокруткой, с променянного на свою пайку табачка. Зная по опыту гражданской войны о том в что в атаку надо идти с пустым брюхом, он и расстался со жратвой без сожаления и выпив свои положенные фронтовые сто грамм, готовился к своей первой атаке, нервно сжимая черенок сапёрной лопаты. На роту штрафников выдали один допотопный пулемёт и десяток винтовок трёхлинеек. Не потому, что в сорок третьем была напряженка с оружием, просто никто не считал их за серьёзную боевую единицу. После каждой лобовой атаки по минному полю, штрафники несли катастрофические потери. Кто оставался лежать подорвавшись на минном поле, кто не выдержав плотности огня и обезумев поворачивал обратно, того скашивали пулемёты заградительного отряда СМЕРШа. Некоторым наиболее фартовым везло и они, добравшись до окопов первой линии обороны фашистов, рубили сапёрными лопатками по живому их руки и головы, вырывали автоматы и стояли в тех окопах насмерть, оттягивая на себя превосходящие многократно вражеские силы. Обеспечивая своей гибелью, успех на каком-то другом участке фронта.
Как бы ты не ждал сигнала к атаке, молясь в душе всем богам, чтобы тебя пронесло и атаку отменили, сигнал раздаётся, как всегда неожиданно. Вот и сейчас красная ракета, разбрызгивая искры шипя, взмыла в небо и выскочивший в полный рост, на бруствер окопа, командир штрафного батальона, бывший командир механизированного корпуса, разжалованный за рукоприкладство (набил рожу члену военного совета, требовавшего всё новых и новых бессмысленных атак) подняв вверх руку с пистолетом, закричал перекрикивая грохот артиллерии:
— В атаку! За Родину, в ёба… в гроба, в душу мать. Кто тут собрался жить вечно!? Вперёд братья славяне за мной!
Давно забытое чувство кровавого куража, захлестнуло сознание Филипп Никитича и несмотря на свой возраст и боль в избитом теле, он выпорхнул по молодецки на минное поле и ведомый чувством инстинкта, перескакивая подозрительные места, побежал к проволочным заграждениям, преграждающим путь к вражеским окопам.Что он будет делать дальше, когда добежит до заграждений, об этом он не старался думать, потому как твёрдо был убеждён , что в этом бою он не погибнет, а значит и колючку он преодолеет.