Комбат был помоложе и добежал до заграждения первым, бросив свою шинель на колючку, он по ней перескочил первую заградительную линию.Филипп Никитич кинул ему свою шинель и пока сам перебирался через первую линию, комбат преодолел вторую и распластавшись в прыжках, стреляя со своего пистолета, нёсся уже к окопам.
Что-то сильно ударило Филипп Никитича и сбило его с ног. Пока он поднимался, и хромая бежал к окопом его обогнало несколько бойцов, спешивших комбату на помощь. Один из них упал. Филипп Никитич подобрал выроненную им винтовку и передёрнув затвор, выстрелил в немца, перезаряжающего автомат. Немец упал, из дверей блиндажа выскочило ещё двое. Комбат свалил одного выстрелом с пистолета и патроны кончились. Второй немец поднял автомат… и осел на дно окопа с проломленной головой. Филипп Никитич в горячке боя, взяв винтовку за ствол, по простому, по рабоче-крестьянски проломил прикладом немецкую черепушку. Он забрал его автомат и гранату, которую не раздумывая бросил в блиндаж, от куда неслись крики;«Hаnde hoch, nicht schien». После взрыва крики прекратились и из блиндажа вывалился окровавленный человек, в обгоревшей форме с нашивками РОА, вопящий что-то на русском языке. Комбат перезарядил пистолет и хладнокровно выстрелив, оборвал его мучения. Потом повернулся к Филипп Никитичу, угостил того папиросой и спокойно сказал:
— Теряешь былую сноровку комэск, стареешь. Я вот тебя сразу Никитич и не признал. Да и ты смотрю меня никак признавать не хочешь. А ведь когда-то в этих же местах в двадцатых, вместе рубили белую сволочь. Не вспомнил?
— Сашка ты что ли!? — ахнул Филипп Никитич, обнимая старого фронтового товарища и бывшего своего заместителя по эскадрону.- Заматерел, заматерел волчара, в жизни прошёл бы мимо — не узнал.
— Война еще никого не красила, так же как и не молодила. А кстати ты-то, что здесь делаешь, тебя же я помню списали подчистую, по ранению?
— Смываю свою вину перед Родиной кровью.
— Понятно, — тяжело вздохнул комбат и посмотрев на расплывающееся кровавое пятно, на плече Филипп Никитича добавил. — Похоже, что ты уже её смыл. Ну-ка давай я тебя перевяжу, по старой памяти и пойдёшь с донесением в тыл. Там тебя за одно и подлечат.
— А как же вы, что с вами-то будет? Вас же здесь неполная рота осталась. Я не пойду, чем смогу-помогу вам здесь.
— Отставить разговоры рядовой. Ноги в руки и вперёд. Чем быстрее дойдёшь, тем быстрее к нам придёт помощь. Давай, Никитич, давай родной… Не подведи.
Комбат перевязал своего фронтового друга, написал на листке бумаги донесение и вложив в свой планшет отдал его Филипп Никитичу.
— Давай, Никитич, шуруй, пока не стреляют. С богом.
— Ты что в бога уверовал, ты же коммунист?
— Бывший коммунист и бывший комкор. Пошёл! Не трави душу, твою мать, — выматерился комбат.
В штаб бригады, Филипп Никитича доставили, только к вечеру, рана на плече кровоточила, тело обдавало жаром, по всей видимости поднялась температура, недалеко было и до абсцесса, но он настоял на том чтобы лично отдать донесение комбригу.
Комбриг взял донесение, молча прочел и достав видавшую виды фляжку, налил спирт в алюминиевые кружки. Одну протянул Филипп Никитичу и мрачно сказал:
— Опоздал ты солдат с донесением. Пали все они смертью храбрых. Всех представим к снятию судимостей и к орденам. Помянем солдат комбата — светлой души был человек и коммунист настоящий.
2
Лёва Давыдов дочитал страницу, перевернул её и. досадливо крякнув, закурил сигарету, дневник был написан химическим карандашом и после стольких лет хранения на продуваемом всеми ветрами сыром горище, его некоторые страницы размокли и слиплись. Надо было их просушить, аккуратно рассоединить и попробовать восстановить первоначальный текст.
Но и на тех страницах, что ещё можно было хоть с трудом, но прочесть, описанные события вызывали тихий ужас.
Демобилизовавшись из армии в начале сорок шестого года, а Филипп Никитич во время войны не только дошел до Берлина, но и участвовал ещё и в войне на Дальнем Востоке и вот только тогда, когда победили японский милитаризм, он подлечившись после очередного ранения в Баку, был демобилизован.