— Если только вместе с недвижимостью. У нас с ним был пансионат в Евпатории на двоих.
— Пансионат, говоришь. — задумчиво протянул Уж. — А ты знаешь, Крым мне всё больше и больше начинает нравиться. Как думаешь, если мы его хорошо попросим, он на нас его перепишет?
— Ну, если хорошо попросите, то думаю, что перепишет. Вот только он сейчас записался в самооборону и в крымские казаки.
— В ряженные, что ли? — пренебрежительно хмыкнул Уж. — С ними мы договоримся. Я сам есаул войска донского. Так, что договоримся, без базара. Не таких нагибали. Помнишь того козла донецкого, Добрыня, что не хотел на тебя эту тачку переписывать?
— М-да, славное было дельце, — ухмыльнулся Добрыня, — пару ночей в подвале повисел на дыбе с пакетом на голове и банковские счета с кодами свои слил, и бумаги подписал все, как миленький.
— И что никаких претензий потом не предъявлял?
— С того света что ли?
— Вы что его не отпустили?
— Отпустили, — хохотнул Уж, — ну ты, брательник, и даёшь, чисто, как ребёнок. Мы его насадили на лом и зажарили живьём. Помнишь Добрыня, как у него глаза стали лопаться, жир с дерьмом потёк, а он всё хрипит: «Я свой, я свой отпустите…»
— Останови тачку, мне срочно надо выйти! — вдруг закричал Келоб и не успела машина остановиться, зажимая рот руками, выскочил из салона.
— Чего это он? — удивился Штырь.
— Не нравиться мне бугор этот фраерок, слабак, — задумчиво сказал Добрыня. — Может вытрясти с него инфу, забрать бумаги и в море?
— Заткнись, он мой брат. Да и вспомни, как ты сам тягал слюни и сопли после своего первого жмура.
— Ели бы ты, бугор, не разнёс тогда грудничку мозги по всей хате, я бы сдюжил. На кой надо было его стрелять, после того, как мы всю его семью завалили?
— Закрой хайло. На войне, как на войне. Или ты думаешь, что мы с тобой здесь в городки играем? Ну, что ты там скоро!? — нетерпеливо закричал он своему брату.
— Извините, пацаны, укачало наверное, — влезая в машину пробурчал извинения Келоб.
— Да ладно тебе, на войне и не на такое насмотришься…
— Так вы же, как будто не воюете на Украине?
— Нет, конечно. Это вы сами у себя затеяли Майдан, а потом заварили гражданскую войнушку, а мы просто подбираем всё, что плохо у вас стоит и лежит. Нового ничего ещё не изобрели. Раздуваем мировой пожар: грабь, так сказать награбленное, — прочёл небольшую лекцию Уж и обращаясь к водиле спросил. — Ну что там, скоро приедем?
— Да мы вроде, как уже подъезжаем к городу, — всматриваясь в сумерки ответил ему Штырь.
— Похоже на то, что показалась Евпатория — подтвердил Добрыня.
В Евпаторию новоявленные коллекторы въехали под вечер. Остановились в пансионате, на берегу моря… и Уж, сидя на балконе, смазывая свой пистолет Глок, задумчиво сказал:
— Смазывайте вазелином свои задницы крымские должники, пришло время отдавать долги: добровольно, ну или уже, как получиться.
Он, как всегда смотрел в корень проблемы.
4
В Евпатории было не по зимнему тепло, чему не в малой степени способствовал тёплый ветер, дувший с берегов Турции. На небо не было ни одной тучки. Ни что не предвещало шторма. Живи и радуйся. Но, что-то мешало наслаждаться в полной мере этой жизнью новоявленному хозяину пансионату, хорунжему Головешке. Какие-то кошки скреблись у него на душе и во рту так было гадко, как будто не коньяк они вчера пили по случаю отжатого санатория, а дерьмо наперегонки и всё оно досталось ему одному. Он прошёлся по двору, проверил запор на воротах и, стерев на крыле грязь с новенькой, отжатой, у уехавшего в Украину соседа машиной, отправился в бар своего ночного клуба, проверить качество напитков. В баре его встретила молоденькая барменша, внучатая племянница старухи жены.
По случаю отъезда жены в Москву к своей дочери, племянница была на хозяйстве: и как барменша, и как прислуга за всё, и как кандидатка на вакантное место хозяйки дома. Почему вакантное? Да потому что, Вовчик Головешка, и не думал жить со своей старухой женой, тем более, что она была старше его на десять лет.
«На кой она мне всралась, старая ревнивая карга, толку с неё, как с дойки барана», — думал он, потягивая водочку и рассматривая стройную фигуру племянницы, невольно сравнивая её со своей развалиной женой. Сравнение явно было не в пользу его благоверной. «Вот же сука», — сплюнул он, когда перед его мысленным взором предстала обнажённая бочкообразная фигура жены с обвисшими и сморщенными сиськами. А племянница была рядом, стоило только протянуть руку и она, как спелый плод, сама упадёт в его объятия. В чём, в чём, а этом Вовчик не сомневался, племянница была редкая дрянь. После референдума, она расплевалась со всеми своим украинскими родственниками и стала ждать новую лучшую жизнь, которую всем крымчанам обещал во время своего визита в Севастополь Жириновский. Недаром же он, раздавая деньги, плёл им за рай, в отдельно взятой крымской республике.