Хорошо, что квартира была записана на Иваныча, не то грел бы он своей культяпкой ступеньки в переходе, а так и ему перепадало от трудов неправедных его благоверной: то бутылка водки, а то и какая-никакая закуска.
Водку он выпивал сам, а еду отдавал ребёнку. Когда хахали долго не приходили, было совсем плохо: по трезвому наваливалась тоска и досада по так бездарно утраченному здоровью. А ведь если бы он не пожадничал и не поехал в тот день отжимать у очередного лоха хохла машину, ничего бы и не случилось, не наехала бы их машина на фугас, и не отрезал бы ему осколок ногу в аккурат вместе с мужским достоинством. О том, что все остальные в машине погибли, он старался не думать. Зачем — «Каждому своё.»
А ведь, как всё вначале хорошо получалось, какие неограниченные возможности открывались перед человеком с автоматом, в охамевшем и зажравшемся за время пребывания в составе Украины Донецке. Там, не упаковывался только ленивый. И пока легковерные ополченцы из числа местного населения несли службу на передовой, штурмуя аэропорт, Иваныч со своими собратьями по оружию стоял в тылу на блок-постах, щемя проезжающих за товаром в Россию новых негоциантов. Заработок был стабильный, но небольшой, а хотелось много и всего сразу. Ведь не зря же он оставил свой дом, семью и приехал из далёкого Мурманска защищать «русский мир», от бандеровцев-фашистов, которые согнали с насиженного места своего ворюгу президента с его шоблой и рвались к какой-то не понятный Иванычу европейской лучшей жизни. Чем их не устраивал тот ворюга президент Иваныч понять не мог: почти у каждого местного аборигена была квартира, гараж с хорошей машиной, да и разговаривать по русски им никто не мешал, так же, как и заниматься контрабандой и разворовыванием природных богатств. Почти в каждом дворе у них была своя копанка, в которой доморощенные шахтёры добывали на продажу уголь. Если президент не мешает воровать и пьянствовать, то зачем его надо прогонять, для Иваныча, это осталось полной загадкой. Правда поговаривали, что им надоело воровать и они захотели жить цивилизованно т.е. честно работать и платить налоги, пользоваться европейскими ценностями, но это было похоже на бред тяжелобольного шизофреника. Мозг Иваныча — привыкший к воровству, этого осознать никак не мог и потому он занимался на Донбассе тем же чем привык заниматься у себя дома в России — дерибаном: «От большого немножко, не воровство, а делёжка».
Не все, правда, хохлы хотели добровольно лишаться нажитого добра, мотивируя это тем, что их надо не грабить, а защищать. Приходилось с ними работать в рабочем режиме: отправлять в подвал на голодный паёк и выбивать уже всё, что у терпилы было в наличии, после чего того отправляли в бессрочное путешествие по штольням.
Иваныч смог наскрести денег на оплату своей ипотеки и мечтал уже о хорошей машине, за которой он и ехал в пригород, но не судьба. Фугас развеял в пух и прах его мечту о сытой и обеспеченной старости. Обидно было, Иванычу, ещё и то, что он так и не успел открыть счёт своим убитым укропам. Не завалил ни одного. Наоборот, его окровавленного, обеспамятевшего после болевого шока и потери крови врага, подобрали и отправили в Днепропетровский госпиталь, где прооперировав, ему по-большому счёту спасли жизнь. Когда он немного оклемался, его обменяли на украинского военнопленного.
Иваныч, выпил налитую рюмку и закурив, неожиданно вспомнил тот день, когда он своими ключами открыл входную дверь, спотыкаясь и гремя костылями, переступил порог своей, выплаченной за счёт чьей-то крови, квартиры.
В доме гремела музыка и какой-то хахаль, развалившись за его столом, со смаком пил водку, а его благоверная, стоя на коленях, делала ему минет. Не успел он приступить к разборкам, как резкая боль в голове бросила его в беспамятство. Когда он очухался, его дочка, которая стояла над ним со сковородкой в руке, сказала:
— Плохо, что ты падла не подох. Так бы квартира сразу освободилась от калеки. Правда, мама?