Благословенный Василий Леонидович появился на публике в светлом пиджаке, белой рубашке с расшитой золотой полосой, идущей вроде широкого пояса, чёрных брюках и жёлтой бабочке. Безукоризненно галантный хозяин дома. Он напоминал большого доброго отца всех собравшихся сразу, и доброта его смягчала официозную натянутость момента. Не один напротив толпы гостей, но в центре всеобщего настроения. Дочь, Надежда Васильевна — неотразимая, высоченная, осанистая, не по годам вытянувшаяся в своего великана-отца девушка, с хулигански короткой платиновой причёской и несколько бросающим вызов окружающим подростково-надменным горделивым лицом, будто бы совсем не боялась звёздного окружения, а даже наоборот. На ней было платье тех же сливочно-золотых цветов, с аналогичной полосой-вставкой на подоле. По обычаю праздника, платья дамам рекомендовались как можно более летних оттенков — бледно-розовые, жёлтые, нежно-зелёные, мятные, светящиеся фиолетовые, васильковые и сапфировые. Мужчинам полагались вовсе не смокинги, а цветастые пиджаки, часто в клетку или совсем чудных расцветок — долой чопорность! Сверх того, слишком строгий наряд издалека мог выдать выскочку, случайного человека в данном обществе, совершенно незнакомого с давно установившимися порядками и, пусть негласными, совершенно чёткими правилами касательно наряда.
Вместительный Изумрудный зал, имеющий овальную форму, вобрал в себя сотни приглашённых. Воздух вибрировал громовой плотной бетховенской музыкой, учиняемой оркестром из пятидесяти музыкантов и дирижёром Станиславом Гофманом, сыном того самого Гофмана — маленьким, коротеньким, резвым, вертлявым, но каким же славным, так что слеза наворачивается — есть ещё у нас талантищи мирового масштаба, есть, не оскудела страна.
Стены были украшены бесчисленными живыми фаленопсисами, дендробиумами и юкками, змеились лианами и вьюнками, декорированы померанцевыми деревцами и гигантскими аморфофаллусами в углублениях. Также растения жили в застеклённых выпуклых нишах, слегка подсвеченных изнутри, изумительными круглыми окнами-аквариумами они шли до самого потолка, придавая пространству ещё больше летней силы. Создавалось ощущение, что стены буквально проросли природой и цветами. Горели тысячи свечей в высоких канделябрах, сверху нависали три многоярусные бронзовые люстры.
Наконец музыка смолкла и воцарилась волнующая тишина. Василий Леонидович, нежно придерживал красавицу Надежду под руку в длинной шёлковой перчаточке, на фоне витража с их большим фамильным гербом — два полярных медведя подпирают синий щит с белым двуглавым орлом под золотой короной. На правах хозяина Благословенный Василий открыл праздничный вечер краткой вступительной речью на английском, не отягощённой, впрочем, особым значением, кроме торжественного и приветственного.
Стоящий рядом благообразный пожилой церемониймейстер трижды ударил тростью в пол и настал черёд первых полонезов. Пары встали в две линии и совершали реверансы, поклоны и круги, возвращаясь на исходную позицию. Василий Леонидович прошелся в первом полонезе с госпожой Дорофеевой, во втором — с Липитской-матерью, третий он совершил со Стефанией Бозетти, которая попробовала во время танца напомнить о своём предложении запустить пьемонтскую торговую сеть косметики в России, но Тихановский лишь пару раз учтиво кивнул ей с заоблачной высоты своего роста, дав понять, что его эта тема сегодня совершенно не трогает и лучше отложить переговоры. Для своего возраста Василий танцевал недурственно.
После польского все танцевали грациозную кадриль. Затем шумную мазурку. Далее принялись отчаянно вальсовать. И если первые танцы были во многом церемониальными, полагались для ритуала, то здесь усердие значительно возросло — пары буквально летали вихрем по паркету под восхищёнными взорами наблюдающих. Следом начались ещё более выражающие неподдельную страсть и природную естественность ретро-танцы: чарльстон, шимми, фокстрот, твист и диско. Веселье достигло апогея. Молодёжь завелась и энергично отплясывала.
Старички же да старушки, сделав пару туров самых спокойных душевных танцев для отчётности, приступили к своему более приличествующему занятию — разговорам, политическим обсуждениям, светскому любезничанию да просто витийству. Во дворце имелось более двадцати залов и гостиных — везде свои развлечения. И публика потихоньку, сохраняя такт, не торопясь, начала разбредаться по своеобразным клубам, впрочем, изрядно по ним ротируясь. Публики из-за перемещений будто бы даже прибавилось. Среди гостей решительно сновали ловкие официанты с напитками, совершенно обнажённые и выкрашенные серебряной краской с босых ног до кончиков волос, руки их были пристёгнуты с двух сторон широкими кожаными ремнями к серебряным же подносам. В розариях под купольными пузырями, где пели трели соловьи, другие прислужники, окрашенные золотой краской, накрывали столы для парадного ужина.
Василий Леонидович сегодня избегал кулуарных, праздных и деловых бесед, сторонился послов и миллиардеров, умея каждого остановить теми ласковыми словами, которые он один лишь умел произносить. Оставив Надю веселиться в Изумрудной зале, он прогуливался по комнатам с бокалом шампанского. Понаблюдал в одном из малых залов за концептуальным спектаклем в компьютерных декорациях, который начался ещё без зрителей и, по смыслу, в них особо и не нуждался, вполне представимый на пустой нелюдимой планете — театру покровительствовала увлекающаяся подобным искусством Надя, писавшая порой для них пьесы. В манифесте они называли зрителя случайным мимолётным наблюдателем, зрители должны были проходить вскользь, потоком, выполняя, образно говоря, механическую роль крутящейся ручки действа или вращающейся бобины с киноплёнкой, ибо спектакль шёл для никого, для пустого зала, сам для себя. Василий перешёл в другую, обтянутую красной кисею комнату, где исполнялся изящный танец буто, который был ему гораздо ближе и понятней. И приятней.
И вроде бы наступило самое время в безмятежности наслаждаться жизнью и красочным великолепием праздника. Но не было никакого покоя и тонкой радости созерцания в душе Василия. А одно лишь нервное недовольство. Тревожило, что Антон Климец, старинный друг и астролог, полимат и навигатор на протяжении целой эпохи, который ещё несколько дней назад обещал непременно быть сегодня на торжестве — так ведь и не объявился. И даже не отвечал на вызовы. В декабре Антон Всевидящий должен был совершить последнюю сверх-глубокую медитацию и ответить на множество главных вопросов. Он что-то рассказывал, почему четвёртая медитация решающая. Очередная его заумная теория, что четыре — совершенное число. К чёрту нумерологию! Антон должен был дать практическое направление. Сделать решающий задел на будущее. Он должен был, в конце концов, доделать для Pharmakon химический регулятор чувств. А теперь его нет. И явственно чувствуется, как хаос событий проникает в жизнь, разъедая кислотой, разрушая фундамент устойчивости.
Василий потребовал у Цепулиса немедленно сыскать Антона по своим государственным сыскным каналам. И Альберт Антанасович выдал через полчаса ошеломительный ответ: Антон исчез без вести из своего дома на Алтае, что в дремучем Солонешенском районе. Гениально-безумный аскет забрался так далеко от цивилизации, поэтому его не сразу и хватились. О судьбе Антона ничего не известно, вот уже как более двух суток. Никакой системы визуального слежения в том диком краю попросту нет. Но вся полиция и следственный комитет региона срочно подняты на ноги, прямо ночью-утром на первое января, и отчётность поступает в режиме реального времени. Но приходят пока лишь дурные сведения.
Гости пировали, болтали и развлекались, когда в двенадцатом часу в отдельном кабинете состоялся долгий разговор на резких тональностях, в котором участвовали Тихановский, Цепулис с одной стороны и Шамаев, плюс Гранов и Шмаргович с другой — эти двое выступали будто бы адвокатами Шамаева. Коллизия случилась относительно случившегося исчезновения Антона Климца и некоторых всплывших уже сейчас горячих обстоятельств, недвусмысленно указывающих на людей Георгия Константиновича. Так или иначе, разговор этот завершился взаимными выпадами и серьёзными обвинениями, которые наложились на старые многолетние обиды и недосказанности. Георгий Шамаев, ни с кем не попрощавшись, немедленно покинул бал. И, можно сказать, именно тогда, под раскатистый звон кремлёвских башенных колоколов, под крики “ура!” и с первыми выстрелами фантастического фейерверка над дворцом по случаю наступления Нового года, на кураже и в пьянящем ликовании, как это обычно и бывает с войнами в самый момент возникновения — началась вражда великих фамилий, имевшая в развитии такие значительные последствия.