Потрепав ее по каштановым, вечно торчащим в разные стороны, волосам и проследив, что бы она не заляпала соком свое платье, я тоже достал фрукт и принялся его с наслаждением поедать. Савелла, что росла неподалеку от нашей деревни, несмотря на частое цветение, редко баловала местных жителей своими плодами. Но если и появлялись завязи, то только и успевай срывать — спели они за пару дней, а на четвертый уже начинали засыхать. Собирали урожай обычно на третий день, но мы пришли на второй. А все дело в том, что мама собиралась варить из савеллы отвары, для которых было необходимо, чтобы она была еще твёрдой или в крайнем случае упругой, а не мягкой.
— Братик! — Раздался у меня возле уха панический крик Селы, вырвавший меня из размышлений, но остановить шаг я не успел, войдя в неожиданно появившееся черное марево и утянув за собой вцепившуюся в мою рубашку мертвой хваткой сестру.
Состояние невесомости продолжалось недолго, но когда я пришел в себя и огляделся, то понял, что мы попали. Нас окружали выходящие из пола и исчезающие в потолке толстые, с запястье, металлические прутья, формирующие круглую клетку. За пределами которой стояла хищно улыбающаяся, одетая во все черное, женщина. Я попытался было что-то спросить, но голос отказывался слушаться. Только губы непрерывно шевелились в попытках сказать хоть что-то.
— Можешь даже не пытаться. Заклинание безмолвия не позволит. Итак. С этого момента вы мои подопытные. За непослушание следует наказание в виде голода и боли. Пока вы мне нужны, вы не умрете, даже если попытаетесь совершить суицид. Сбежать тоже не выйдет. Позвать на помощь — тем более. Все лаборатории звукоизолированы от внешнего мира, а до момента полного подчинения вы будуте находиться только там. Если, конечно, вы доживете до момента, когда я подчиняю своих созданий. Хм. Да. На этом все. Я дам вам пару часов на смирение с ролью подопытных мышек. А затем мы приступим. Если я буду слишком мягкой, то вы уж простите — я пока только начинаю свой путь. Теперь точно все. У вас есть два часа. Если когда вернусь, мелкая будет реветь, то ты будешь наказан, как за непослушание. Она просто, боюсь, наказание может не пережить. Мала слишком. — Сухо, холодно и без перерывов произнесла эта женщина, а затем медленно покинула помещение. Мы остались наедине и, именно в этот момент, ко мне вернулся голос. Но я уже ничего не говорил. В услышанное не верилось, но даже возможность реальности происходящего вгоняла в апатию. Так я и простоял отведенные нам два часа, пытаясь осознать происходящее и убедиться в его реальности. А затем пришла боль.
Боль, что заставляла задыхаться и не позволяла кричать. Боль, от которой тело сводило судорогами и трясло. Боль, которую мне еще не раз довелось пережить в будущем. Боль, что въелась в мое тело и осталась вечным клеймом на памяти. Боль, что чуть не заставила меня сойти с ума и избавила меня от эмоций. Боль, что украла у меня сестру и превратила ее тело в обитель чудовища. Боль, которую вскоре почувствуешь и ты.
Глава 7
Тень резко замолчал, а я еще пару мгновений не мог прийти в себя от нахлынувших на мое сознание образов и чужих воспоминаний.
— Извини, но мне пора. А на счет того, что ты только что услышал… Забудь. Забудь, словно всего этого разговора не состоялось. — Тень говорил тихим, немного хрипящим голосом, а на его лице читалось сожаление о совершенном. Он жалел о том, что на какое-то время проявил слабину и решил мне раскрыться. Он жалел, но ничего со свершенным уже поделать не мог.
Опустив голову, Тень сказал мне быть осторожным, когда я буду возвращаться, и исчез. Просто растворился в воздухе. Прямо как тень, слившаяся с другой или исчезнувшая в ярком свете лампы.
Еще какое-то время постояв в тишине и прострации, я, крадучись, двинулся обратно к себе в комнату, а там упал на кровать и погрузился в нелегкие мысли. Пусть я и услышал только начало истории, но и этого мне хватило для того, чтобы понять, что этим двоим пришлось пройти через многое. Очень многое.
В какой-то момент, даже не заметив этого, я уснул, но и во сне меня преследовали нелегкие размышления. Но пробуждение заставило резко подорваться на кровати и тревожно осмотреться по сторонам. Все было как обычно. Только все, о чем я так усердно думал и все выводы и решения, принятые во сне, которые еще буквально секунду назад были чисты и прозрачны, неожиданно заволокло тучами забвения. Я не мог вспомнить ни одной детали. Вот вроде уже вспоминал какой-то момент, но когда до полного раскрытия оставалось совсем немного, он неожиданно ускользал от меня.
Не знаю, сколько времени я провел в таких попытках, но в какой-то момент понял, что в комнате не один. Еще раз пройдясь взглядом по интерьеру, ничего нового не заметил, пока не опустил взгляд на кровать. А на ней сидело маленькое существо черного цвета.
Увидев, что я его наконец-то заметил, существо пронзительно пискнуло, обнажив многочиленные тоненькие иглообразные зубы, и довольно забавно поскакало в сторону двери. Когда та приглашающе распахнулась, он остановился в проеме, обернулся ко мне и еще раз пискнул.
Думал над его поведением я не долго, почти сразу догадавшись, что этот зверек меня куда-то зовет и требует проследовать за собой. Идти неизвестно куда не хотелось, но что-то внутри подсказывало, что если не пойду — будет хуже.
Темным пятном зверек выскочил в коридор, в одно мгновение оказался на лестнице, и не успел я его догнать, как он уже маячил на первом этаже. В конечном счете остановился он возле лаборатории под номером 44 и, недолго думая, проскочил внутрь. Мне оставалось лишь последовать за ним. А там, усевшись в массивное кожаное кресло, раскуривала дамскую трубку госпожа.
— Молодец, хорошая интуиция. Но следовало подумать и о том, что он мог завести тебя в ловушку или в запретное место. Да мало ли вариантов с неблагоприятным исходом. — Голос госпожи звучал отстраненно и как-то флегматично, она смотрела в сторону пустым, блуждающим взглядом и даже когда я чересчур сильно захлопнул за собой двери, не обратила на это совершенно никакого внимания.
Неожиданно откуда-то из глубины помещения раздался протяжный, полный боли, крик и непонятный скрежет. Услышав его, госпожа немного встрепенулась и, приказав мне следовать за ней, неторопливо двинулась в его сторону. Плохое предчувствие неприятно закопошилось в груди, и стоило мне увидеть клетку с каким-то небольшим существом внутри, как оно оправдалось на все сто двадцать процентов.
— Вырви и съешь его сердце. — Тоном, не терпящим возращения, приказала госпожа и все также флегматично сделала глубокую затяжку. А в клетке тем временем жалобно плакал и пытался освободиться от обхвативших его руки тяжелых оков маленький, весь покрытый кровоточащими ранами и потом, эльфийский ребенок. Расу помогали определить торчащие из предположительно золотистых волос остроконечные ушки, а вот пол так и оставался для меня загадкой.
— Нет. — Крепко сжав кулаки, еле слышно прошептал я, с полным злости и ненависти взглядом смотря в пол. Поднимать глаза на госпожу я опасался, а смотреть на этого несчастного ребенка не хватало сил.
— Что? — Немного удивленно спросила госпожа, а потом, глянув на ребенка, перевела взгляд на меня.
— Нет. — Скрипя зубами чуть громче ответил я, понимая, что сполна поплачусь за неподчинение, но по-другому не мог.
— Нет? — С металлом в голосе переспросила она, а потом разъяренно скривилась и, прошипев что-то непонятное, резко дернула в мою сторону трубкой. В то же мгновение сознание затопила боль. Да-а, та самая боль, о которой рассказывал мне Тень. Но хуже всего было то, что именно в этот момент на груди вспыхнула татуировка и боль, итак терзавшая моё сознание, усилилась многократно.
Не знаю, в какой момент тело перестало слушаться и я упал, но когда боль немного ослабла и притупилась, я осознал себя жалобно скулящим и свернувшимся в позе эмбриона на полу. Я… не знаю, как описать эту боль. Обычно в таких случаях говорят, что она наполняла все мое существо, была подобна морю, то накатывая, то немного отступая и тому подобное. Но… Пусть это и похоже чем-то на мой случай, для меня все было по другому. В эти безумно растянувшиеся для меня мгновения я был болью, а боль была мной. И во всем мире не существовало ничего, кроме боли. Да. Это больше похоже на правду. И если вчера я еще недоумевал, как боль могла так сильно изменить тех двух детей, то теперь понимал, что ей это вполне под силу. Понимал также, как и то, что за этот короткий момент единения она успела изменить и меня. Может быть не сильно, даже почти не заметно, но изменила.