Сотни, а может и тысячи халуп из ткани или сложенных ветвей напоминали индейские вигвамы. Практически впритык друг к другу они располагались прямо на песчаном берегу. И этих маленьких шалашей было великое множество. Когда мой взгляд скользнул по береговой линии, я настолько охренел от их количества, что моментально оставил попытки их сосчитать.
Впрочем, моё внимание практически сразу переключилось на другое. Этот непонятный лагерь кишел людьми. Неряшливо одетыми, грязными и неумытыми, несмотря на близость воды. Люди эти смотрели на нашу процессию. Но мне казалось, они смотрели на меня. За пару секунд, которые мне потребовались, чтобы окинуть взглядом удивительный лагерь, я заметил десятки и сотни лиц, которые с любопытством за нами наблюдали. Но были и те, кто не хотел просто наблюдать. Именно им обещал отсечь руки неизвестный мне гессер, именно им угрожал Бертрам.
Лагерь располагался недалеко от дороги, по который мы ехали. И неряшливая человеческая масса, видимо, сориентировалась достаточно быстро. Вперёд выходили самые наглые, самые смелые, самые крепкие. Хоть они не рисковали подойти близко к грозным гессерам, не стеснялись протягивать грязные ладони и просить пару медяков на бедность. Просили краюху хлеба или же любой возможной помощи. Некоторые из них падали на колени у края дороги, притворно рыдали, бились лбами о сухую землю и молили защитников короля о помощи.
Людей этих было так много, что несознательно они сбивались в плотную толпу и придвигались всё ближе и ближе. Просили всё настойчивее и настойчивее. Несмотря на угрожающие крики Бертрама, люди эти не спешили отступать или просто уходить. Они шли следом за каретой, сопровождали нашу процессию. Кричали что-то неразборчивое и добавляли проклятия в адрес короля.
Очередная удивительная картина настолько впечатлила меня, что я высунулся чуть ли не наполовину, разглядывая толпу тех, кто шёл за нами следом. Кто чем-то возмущался и даже пару раз кинул камни вслед замыкающим процессию гессерам.
— Иван! Ты живой!? — первым меня заметил Каталам. Он гарцевал на лошади чуть впереди и отдавал указания каждому быть готовым ко всему.
Я увидел заросшее бородатое лицо и улыбнулся. Затем высунул из окна руку и показал «класс». Он вряд ли понял, конечно, что я имею в виду, но не сдержал себя и закричал.
— Он жив!!! Он снова с нами!
Заржали разволновавшиеся лошади. Бертрам в одно движение откинул забрало, одновременно успокаивая лошадку, и принялся таращиться на меня. Кто-то крикнул «тпру-у-у!» и карета остановилась. С «козлов» на меня уставилась перепуганная лысая головушка, принадлежащая Иберику. Сзади, разгоняя нерасторопных гессеров, на гнедом коне показался Фелимид. Он смотрел на меня так, будто смотрел на призрака.
— Что происходит? Где мы? — я обратился сразу ко всем.
— Аниран! Ты живой, — Фелимид повторил за Каталамом и начал глупо улыбаться. — Мы уже не надеялись…
— А что случилось? Давно я в отключке?
— Нам надо двигаться! — резко вмешался непоколебимый Бертрам. — Здесь не самое лучшее место для разговоров. Пока мы не пересечём врата внутренних стен, полную безопасность я не гарантирую. Нельзя останавливаться.
Его опасения подтвердил усиливающийся недовольный гул позади. Я вновь высунулся и увидел, что непонятные люди всё ещё преследуют нас. Сбиваются в плотную колонну и идут следом. И в этот раз я не услышал молящих просьб дать пару монеток на пропитание.
— Бертрам прав, — подтвердил Каталам, проследив за моим взглядом. — Пусть это всего лишь беженцы, они очень опасны. Нужда и голод, я вижу, превратили их в озлобленных животных.
— Какие беженцы? — я вновь посмотрел назад. — Эти нищие — беженцы? Они живут в лачугах у города? Где мы?
Каталам спрыгнул в коня, всунул поводья Умтару и нагло полез в карету.
— Вперёд, — скомандовал он. — Движемся дальше. Я просвещу анирана.
Бертрам утвердительно кивнул, а я потеснился в тесной карете. Дородный Каталам увидел спящего сына и попытался действовать чуть тише, чем слон в посудной лавке. Я прижался к стеночке, а он смешно поджал колени и примостился напротив. Задёрнул шторку, нагнулся немного и некоторое время хмурясь наблюдал за сыном. Но услышав смешное сопение, по-отечески улыбнулся. Улыбнулся счастливой улыбкой.