— Лежать, тварь! — зарычал я.
Вновь запричитали женщины и загомонили дети. Я заметил, как жители деревни, низко склоняясь над землёй, непрестанно что-то бормочут и ползут ко мне, не поднимаясь с колен. Осеняют себя знаками, и стекаются со всех сторон, словно хотят окружить. И на этот раз я расслышал, что они бормочут. Они бормотали: «аниран».
Я подёрнул плечами от холода и направился к клетке. Дети, увидев меня, дружно завизжали и попытались спрессоваться в дальнем углу. Испуганными голосами просили сохранить им жизнь и плакали не умолкая. Я деактивировал щит, навалился всем телом на засов, и, по-молодецки ухнув, сдвинул его в сторону. Отворил клетку, отошёл в сторонку и спокойно сказал:
— Выходите. Вы свободны. Не бойтесь.
Но дети меня не послушали. Они продолжали рыдать и прижиматься друг к другу.
Боковым зрением я заметил движение и резко обернулся. Но опасности не было. Это оказалась та самая женщина, которую я заметил первой. Та самая, у которой отобрали ребёнка на моих глазах. Её грязное измученное лицо выглядело непривлекательным, конечно, но ужаса в глазах я не заметил. Ранее в них стояла мольба и надежда, а теперь лишь благодарность. Женщина бочком меня обошла, как бы сторонясь, и молча подошла к клетке. Протянула руки и через секунду в них прыгнул мальчуган, которого ранее бугай зашвырнул в клетку. Он обнял маму и затих.
— Ты пришёл вовремя, посланник небес, — она прижала к себе ребёнка.
Её слова подействовали успокаивающе не только на меня, но и на детей. Они притихли и принялись осторожно выбираться из клетки. Спрыгивали, бежали мимо и кидались в объятия родителей.
Ливень всё не прекращался, а потому картина, которую я увидел, когда обернулся, навсегда врезалась мне в память. Десятки ползающих на коленях людей, обнимающихся, бормочущих, осеняющих себя знаками и воздевающих руки вызвали в моей душе непередаваемые эмоции. Наверное, только сейчас до меня дошло, какое я дело совершил. Настоящее доброе дело. Вернул родителям детей и, возможно, не позволил сделать этих детей сиротами. Это был поступок, достойный звания «Человек».
Но теперь мне предстояло совершить ещё один поступок — воздать за грехи тому, кто призывал родителей смириться и не сопротивляться. Тому, кто лишал их воли. Кто отравляющими речами и наркотическим дымом превратил обычных людей в стадо блеющих овец.
Я подошёл к лежащему на земле священнику, схватил его за шкирку и поставил на колени. Затем встряхнул и сурово произнёс:
— Стой смирно! Не падай ниц!
— Аниран, пощади!
— Стой, я сказал! Кто ты такой? Зачем помогал этим выродкам?
— Пощади, аниран!
— На вопросы, тварь, отвечай!
— Я - эстарх церкви Смирения в городе Равенфир, старейшина Эолат, — он продолжал корчится и говорил с нескрываемым страхом. Прикрывал лицо руками и старался не смотреть мне в глаза. — Второй по старшинству духовный пастырь святого храма. Я несу слово божье людям и пытаюсь наполнить их невежественные сердца смирением.
— Что??? — я ещё раз его встряхнул. — Какое смирение? Перед кем? Перед теми кто забирает их детей? Перед работорговцами?
— Это кара! Это наказание! Мы наказаны за грехи наши, — забубнил он. — Мирская суета больше не должна беспокоить смертные сердца. Конец близок! Надо усердно молиться о прощении и каяться. Каяться за то, что прогневали Фласэза. Мы все ничтожны перед его мощью. Кто мы, чтобы противиться его воле? Мы должны впустить смирение в души, склониться и ждать его суда.
Я встряхнул головой — настолько дикими казались эти речи.
— О каком смирении ты говоришь!? Ты убивал их волю с помощью дыма забытья! Ты отравлял их своими речами! Я видел это! Ты призывал отдать детей! Ты совсем с ума сошёл? Как язык поворачивается говорить этим несчастным людям такое!? Они не должны мириться, когда пришёл враг! Они должны сопротивляться ему! Смело встать и уничтожить каждого, кто посмеет прийти с мечом!
— Богохульство! — гневно воскликнул он, потрясая кулаками. — Нет воли иной, кроме воли Фласэза! Только он решает, как мы должны поступать! Он решает и озвучивает своё решение через нас — тех, кто доносит его волю! Через нас он указывает путь слабым духом! Мы его глашатаи! Каждый обязан безропотно выполнять волю триединого Бога и меня, как его возвестника!
Я опять встряхнул головой. Я не мог поверить, что взрослый мужчина вполне осознанно может нести такую чушь. Местная религия кроме богобоязненности и смиренности в этих людях пытается ещё и непротивление злу насилием воспитать, что ли? А как же защита родного очага? А как же ненависть к врагам, которые топчут родную землю? Как можно сидеть по колено в грязи и рыдать, когда на твоих глазах твоих же детей тащат в клетку? Как можно призывать к подобному?