— Что думаешь, Каталам? — тихо спросил я, когда птица скрылась вдали. — Они живы?
Сотник пристально посмотрел на меня.
— Я только одно могу сказать: надеюсь, их судьба в руках принца Тревина, а не в руках святого отца Эокаста. Но, судя по тому, что ответа нет, мои надежды — всего лишь надежды… Отправляемся дальше, аниран. Мы всё равно ничего не можем для них сделать.
В течение следующих трёх дней мы двигались по тракту, абсолютно не скрываясь. И за это время не встретили ни души. Даже частые разъезды, о которых ранее рассказывал Каталам, не показывались. Мы передвигались по обезлюдевшей земле.
На ночных привалах Каталам мрачнел всё сильнее и сильнее. Он хмурился, подбрасывал сухие ветки в костёр, по привычке чесал бороду, и бросал на меня озадаченные взгляды. Сначала мне казалось, что он хочет поделиться со мной мыслями. Излить душу, высказаться. Но когда мы остановились на очередную ночёвку, он заговорил о том, чего я совершенно не ожидал.
— Аниран, я думаю, нам не стоит идти в столицу. Стоит затаиться в лесу и переждать какое-то время.
— Что? — удивился я. — Чего переждать? Почему?
— Я отправлю Иберика и Вилибальда на разведку. Мне кажется, дело плохо.
— Я тебя не понимаю, Каталам.
— Королевский тракт — это единственная живая нить, связывающая два города. Даже в самые тяжёлые времена, когда мы всё ещё не смирились с наказанием, что на нас наложил Фласэз, торговые караваны двигались практически ежедневно. Королевская стража несла дозор, сопровождала караваны и помогала купцам путешествовать, не опасаясь за свои жизни. Хоть мы знали, что наш мир обречён, всё равно продолжали бороться за жизнь. Всё равно старались выжить. Тогда король ещё не сдался. Он держал власть крепкой рукой. Ещё до того, как я окончательно покинул столицу, он всё ещё являлся тем, кем и должен — воплощением королевской власти. Сейчас же, мне кажется, никакой королевской власти больше не существует.
Я уставился на него с немым вопросом во взгляде.
— На протяжении всего времени мы не встретили ни души, — ответил он на мой немой вопрос. — Только сгоревшие останки. Ни конных отрядов, ни разъездов. Не говоря уже о торговых караванах. Как бы это было не печально, но, мне кажется, король утратил контроль над происходящим. Его власть настолько ослабла, что он не имеет понятия о том, что происходит в его владениях. Он или окончательно пал духом, или святые отцы завладели его разумом. Я не думаю, что он в силах нас защитить… Всех нас.
Я внимательно посмотрел ему в глаза.
— Ты хочешь отправить сыновей вперёд, чтобы они выяснили как обстоят дела? И только затем выдвинемся мы?
— Верно, аниран, — кивнул головой Каталам. — Мы пока затаимся. А они пусть посмотрят, на что стал похож Обертон. У меня плохие предчувствия…
— А что у нас с запасами? — недовольно спросил я. — Сколько лиг до столицы? Сколько нам ждать придётся?
Сотник нахмурился, видимо, так же как и я понимая, что дела с провизией обстоят не лучшим образом. Рэнэ позаботился, сделал всё, что мог. Но немного не рассчитал; по подсчётам Умтара запасов провианта хватит не более, чем на декаду. Дальше придётся или лапу сосать, или охотиться. Просить милостыню или грабить близлежащие деревни. А поскольку никакой разумной жизни за всё время в пути мы так и не обнаружили, видимо, милостыню просить будет не у кого. Не говоря уже о грабеже.
— Будем охотиться! Будем искать корешки, — пробурчал Каталам.
— Это ранней весной-то? — удивился я. — Какие корешки? Приди в себя, Каталам!
— Тогда будем резать лошадей!
— Лошадей? Да ты совсем…
Раздался цокот копыт. Где-то заржали те самые лошади. Солдаты на страже встрепенулись, а мы с Каталамом вынуждены были прервать интересный разговор. В наспех сооружённый лагерь ворвались два конника — Иберик и Авлед, — которые с самого утра держались в арьергардном дозоре. Они спешились, передали поводья Умтару и торопливо подошли к нам.