— Мастер? Почему ты так меня назвал? — я недоумённо посмотрел на него.
— Потому, что вы мастер. И будете меня учить. — Данила опять поклонился.
— Хорошо, смотри и запоминай. — какие всё-таки разительные изменения. Теперь уже не хозяин, а Мастер. Хотя мне это больше понравилось. Всего три дня прошло. Что же будет через неделю? А через год? Но думаю, что всё будет в порядке. Меня они всё равно не переплюнут.
Я аккуратно, адамантовой стамесочкой выводил фигурное крепление светящегося кристалла. Мне самому это действо стало очень сильно нравиться. Я даже задумал изваять тонкую растительную резьбу, от чего крепление совсем поменяло свою форму, и само по себе стало предметом искусства. После укрепления, когда рисунок разгладился, крепление светильника можно было бы смело отдавать в музей. Хотя на деле это было просто «Изящное адамантовое крепление светильника. Неуничтожимое». Я сделал таких с десяток, чтобы потом не отвлекаться. Данила всё время, пока я резал камень и укреплял его, сидел на коленях рядом со мной с открытым ртом, и казалось, что не дышал. Когда я закончил с креплениями, Данила так же стоял на коленях, и по заросшей бородой щеке текла слеза.
— Ты чего ревёшь? Данила? — я, мягко говоря, удивился.
— Мастер, это так прекрасно, когда из простого, никчемного камня, вы создаёте прекрасные вещи… — он утер щёку ручищей, и уставился на меня искренними карими глазами.
— Так, Данила, отставить нюни! Нам тут мир строить с нуля нужно, а он рюшками восхищается! Это долбаное крепление для лампочки! Понял? Не раскисать! У нас работы ещё по ноздри! А если хочешь ощутить, как меняется мироздание, пойдёшь в каменоломню, и будешь кирпичи резать. Нам их на мой дом ещё пара вагонов нужно! Да вам всем отстроиться не мешает. Понял!
— Данила вскочил с колен, аж член по пузу стукнул (надо бы всё-таки их приодеть), так точно Мастер! Строить новый мир готов!
— Вот так вот лучше, всё, пока свободен. Начну творить, позову.
— Позови мне Эйфеля. Дело к нему есть. — Данила, не отвечая, ломанулся ко остальным аборигенам, только пятки засверкали.
Не прошло и минуты, как оба ученика стояли передо мной.
— Эйфель, любезный, я сейчас светильники ставить буду, потом печь. А ты смотри, и запоминай! Сам так потом делать будешь.
— Спасибо, Мастер! — этот тоже претерпел некоторые изменения. Надо бы и Гаврилу проверить.
Теперь двое мужиков смотрели на меня с открытым ртами, а я аккуратно, ланцетом вырезал отверстия в стене, и вставлял туда крепления, которые прикипали к стене намертво. Потом я снял с кристаллов золотую оплётку, а сами кристаллы вложил в крепление на стене. В комнате сразу стало тепло. Причём два светильника я планировал установить в фасад печи, но теперь, как мне кажется, тут и так достаточно светло. Четыре кристалла на помещение в пятьдесят с небольшим метров квадратных — более чем достаточно.
Теперь я притащил монолитную конструкцию печи. Ученики благоговейно наблюдали за процессом. Сами они не то, что притащить печь не могли, они её даже чуть столкнуть с места не могли, не то, что приподнять. Когда я поставил один край на основание, а второй начал приподнимать, обоих крепышей чуть удар не хватил. Они стояли бледные как мел, и тряслись, как перед казнью. После того, как я выровнял основную печь, и вставил заслонки поддувал, я шёпотом попросил духа закрепить конструкцию, и едва заметные швы наполнились почти чёрным раствором, который впоследствии станет тёмно-серым.
— Мастер, скажите, а правда то, что говорил нам Большой? — прервал тишину Эйфель.
— Большой?
— Гаврила, — подсказал мне второй ученик. А Гаврила на их фоне и правда был крупнее, это всегда было заметно.
— А что он вам говорил? — я обернулся и посмотрел на мужиков, которые как-то смущённо мялись и переглядывались между собой.
— Он говорил, что его хозяин могущественный горный дух, и что ему нужны наши самые лучшие женщины, молодые и крепкие, и что вы будете их всех крыть, чтобы начать новый род в этом мире, — да уж Гаврила тот ещё проповедник.
— А почему вы согласились? — я удивлённо поднял бровь, глядя на рассказчиков.
— Он вызвал нашего старшего, а потом разбил ему голову, вынул сердце и съел его. — мужики смотрели в пол.
— Съел? Зачем?
— Так он становился нашим старшим. — Эйфель посмотрел на меня наивными глазами и продолжил, — мы всегда ели сердце врага, чтобы забрать его силу.
— Понятно, а после того, как стал старшим, он отобрал лучших женщин, и повёл суда? — Гаврила мне всё больше нравится со своей исполнительностью.