— Виноград взаправду волшебный? — спросил я вслух и оглянулся посмотреть, где же корни стеблей, доросших до дна пещеры.
За спиной оказалась неказистая избушка на высоком, но узком фундаменте, зато окошки у неё были со ставнями, как у бабушки с станице. И деревянная лесенка со ступенями, ведущая на крылечко.
«Ни дать, ни взять, избушка на курьей ножке», — подивился я диковинному строению. А перед избушкой был виноградник с разноцветными кистями на побегах, заботливо прикреплённых к столбикам. Из этого виноградника в мою сторону тянулась толстенная лиана, которая у лаза разделялась сначала надвое, потом делилась ещё и ещё раз, а потом спускалась в пещеру.
«Вдруг здесь не девчушка живёт, а Иуда?» — попугал я себя недолго и пошагал к крыльцу, таращась не на окошки, убранные тюлевыми занавесками, а на волшебный виноград.
Уже перед самой избой увидел позади неё цветочную клумбу и скамейку, точь-в-точь, как Америка у деда Паши. Подойдя к скамейке, покосился на цветы, оказавшиеся обыкновенными полевыми и даже сорняками, но с крупными и красивыми соцветиями. «Незабудки, ирисы-петушки, одуванчики, пионы, васильки, маки…» — зажмурился и перечислил по памяти увиденное, а потом приготовился к магическому вызову.
— Девчушка-старушка, стань передо мной… — начал вызов девчушки.
— Наконец-то. Хоть что-то сделал по правилам, — услышал позади знакомый голос.
— Дочитывать просьбу? — спросил у гадалки, всё ещё не открывая глаз.
— Можно и не дочитывать, но, сам понимаешь, дисциплина. Через неё, голубушку, сама здесь кукую.
— Стань передо мной, глаза мне открой. Я посредник двенадцатый мирный. Стою в мире твоём и жду тебя смирно, — отчеканил я каждое слово, еле сдержавшись от переименования себя в тринадцатые посредники.
— Отворяю глаза твои! Открываю тайны свои! — торжественно произнесла девчушка чужим взрослым голосом.
— Теперь на тебя смотреть можно?
— Смотри, — разрешила кудесница.
Я открыл глаза и обернулся на голос собеседницы. Она была почти такой же, как и в первую нашу встречу пару лет тому назад.
— Ты в том же платьице? А то меня мировая мамка наряжала разок… Не в твоё? — сморозил я глупость вместо приветствия.
— Здравствуй, Александр из Скефия, — поздоровалась девчушка.
— Здравствуй, девочка. Старушкой тебя назвать, язык не поворачивается, — потупился я в ответ.
— Намекнул, что имя моё узнать собрался? — рассмеялась девчушка звонким голоском, а огромные глаза так и остались грустными.
— Сама меня по имени назвала. Даже Скефия припомнила.
— Зови меня Стихией. Но сразу скажу, что это не настоящее имя. Это всё равно что тебя шкодой назвать или шалопаем.
— Здравствуй, стихийная девочка, — поздоровался я и отвесил земной поклон.
Девчушка расхохоталась пуще прежнего, а вместе с её смехом послышался ещё один, более взрослый, но тоже женский смех.
— Уморил, Головастик. С чем пожаловал?
— С верёвками невидимыми разобраться, с тобой повстречаться, всему научиться и потренироваться.
— А кто там на тебя смотрит? — спросила она и кивнула в сторону лаза в пещеру.
— Почему на меня? Может, на тебя? Вообще-то, это Александр из Татисия. Вместо рыбалки здесь страдает и мучается.
— Меня он не увидит, пока не произнесёт заветных слов. Так же, как и ты пока не видишь дерево с верёвочной лесенкой.
«Нарекаю девчушку совсем не старушку Стихийкой», — торжественно произнёс я в уме и обрадовался удачной придумке.
— Называй, как хочешь, — отмахнулась девчушка, услышав мои мысли.
— А откликаться будешь? — поймал её на слове, нисколько не удивившись, что так запросто забралась в мою голову.
— «Стихия» звучит поэтичнее, конечно. Но так как ты мал и бестолков, ладно, разрешаю дразниться. Пошли водой особой тебя умою, чтобы дерево увидел и верёвки на нём. А то не будет нас… Не будет меня дома, так тебе по ним залезать придётся, — сказала девчушка и поднялась со скамейки.
— От этой воды ничего плохого не начну видеть? — заколебался я, вспомнив о грядущем тринадцатилетии.
— Не бойся. Третий глаз не откроется. А вот кое-что видеть начнёшь, это правда.
— Кое-что, кое-что. Я скоро насмотрюсь на свою голову. Буду по улицам, как малахольный, бегать от комариков на воздушных шариках, — плёлся я за девчушкой недовольный предстоявшим умыванием, как Буратино за Мальвиной, и без умолку бормотал. — Всё одно, что думай, что кричи – услышит. Потом что-нибудь похуже умывания устроит.