— Потом Санька нагрубил, я что-то ответил. Ах, да. В шутку пожаловался девчушке, что он не помогает искать верёвку. И тут он как заорёт. Спасите! Помогите! На меня змеи напали. А я его успокоил и по тем змеям вылез к Стихии в мир, — продолжил я краснобаить.
— Успокоил его, значит, и был таков? — снова нахмурился Павел.
— Нет. Обождал, пока лозы сплетутся в лесенку, и вылез. А он от страха к ракушке прилип и остался в пещере. А я вверх и к свету. Там цветы всякие, избушка. Кстати, кто тебе скамейку делал? Там точь такая у клумбы стоит.
— Какая избушка? Какая скамейка? Ты к какому свету лазил? Каким цветочкам? Ты там, где надо был? Или у доброй тётки в гостях ошивался? Девчушка там была? — зачастил дед вопросами.
— Кто, по-твоему, меня целовал и святой водой умывал? Добрая в белом саване? — обиделся я на стариковское непонимание.
Дед побледнел, быстро-быстро закрестился пятернёй и начал молиться, а когда закончил, спросил, не глядя в мою сторону:
— Откуда знаешь про чёрный наряд и белый саван?
— Я об этом ничего не знаю, — выдохнул я и чуть не добавил "честное октябрятское".
— Ты же только что… Ладно. Продолжай, — вздохнул он с облегчением.
— Вылез. Зажмурился и кликнул её. Она явилась, и мы с ней к избушке и…
— Ну, тискаться, — ожил Павел, успокоившись окончательно.
— Целовались при расставании. Точнее, она меня в щёчку. Для храбрости перед спуском в пещеру. Потом умыла водой из ковшика, но в избу свою не пустила.
Дед чуть не свалился с табурета, так его от моего рассказа скорчило и задёргало.
— Я стою на вылитом из жидкого… Из жидкого… Если смеяться не перестанешь, встану и убегу, — пригрозил распоясавшемуся мучителю. — Из дерева гладкого, как мрамор на музейных ступеньках.
— Что за жидкость? Случаем, не пахучая? — вредничал Павел и продолжал глумиться.
— Потом Туман.
— В глазах.
— Потом фокус показала с пятаком. Потом дерево сухое увидел с верёвкой невидимой. Дальше поцелуем одарила и убежала. А я вниз с Туманом за пазухой, и давай там кататься на лозах, как на качелях.
После мы с одиннадцатым разругались, и он, как ошпаренный выскочил из пещеры прямо к родителю под колёса. А я снова мировой катапульт включил и был таков. Прямо к тебе за сарай, — закончил я мудрёный рассказ.
Дед, несмотря на издёвки и смешки, докладом был недоволен, но мне было всё равно.
— Что за фокус? Это раз. Что за качели? Это два. Туман, стало быть, сынок твой. И колёса родителя, три. А с полётом я после разберусь.
— Раз. Фокус с пятаком. Был один, стало сорок. Два. Качели из лестницы виноградной или бесовской лианы, это как захочешь. Три. Туман не сынок, а я его вместо Куклы получил. Так как в нашем мире он отсутствует, а через это другие Туманы издохнуть могут. Четыре. Фиг тебе, а не полёт. Ах, да. Пять. Это я советовал одиннадцатому возвращаться через наш мир и твой подвал. Чтобы он не встретился с родителем, который на рыбалку едет мимо Фортштадта. Теперь пошёл отдыхать, — закончил я рапорт и встал с табурета.
— Сорок пятаков нафокусничали, ещё и облобызались? — загородил мне дед дорогу.
— Сорок копеек получилось от фокусов. Потому как сразу не поверил. А она всё объясняла и объясняла. Как всё устроено растолковывала, — попытался я отвязаться от старого, а у того аж глаза кровью налились.
— Что устроено? Что она тебе в глаза налила, что ты теперь стал таким…
— Миры как устроены, — перепугался я его совсем не забористого взгляда. — А в глаза она мне водой, чтобы я всё-всё вокруг видел и понимал.
Дед начал наступать на меня, как наши солдаты наступали на немцев в штыковую. Только за неимением штыка у него в руках был костыль.
— Что ты теперь видишь, окаянный? Что теперь знаешь про Добрую и её саваны? Ты теперь с пятаковыми фокусами и к девицам приставать начнёшь? Говори, ирод, как на духу!
— Ничегошеньки я не знаю и не вижу. Спать мне уже пора. И чихать я на твоих девиц хотел! — прокричал я и шмыгнул мимо его, расставленных в стороны, лапищ.
«Рапорт закончил», — доложил сам себе и выскочил вон из двери с цифрой XII.
Глава 35. Начало вражды
— Вставай. Вставай, сынок. Когда успел женихаться научиться? Ну-ка, бегом. Подъём! — потихоньку шипела мама и расталкивала меня ни свет ни заря.
— Уже в школу? — удивился я и выполз из кроватки.
— Как же, в школу. Ещё до школы сподобился. А ну марш художества с забора смывать, пока вся улица не увидела. Марш, тебе говорят! Ведро с тряпкой у калитки дожидается, — не унялась она и продолжила шпынять уже больнее.