Павел, как обычно, монументом восседал на Америке. Ни дать, ни взять, памятник мудрости и спокойствию руки известного столичного скульптора. Я подошёл, сел рядом на скамейку, а потом, глядя в ту же синюю даль, что и дед, завёл разговор за жизнь.
— Не объяснишь, дед, как всё устроено?
— Правильно устроено. Правильно, а не хорошо и не плохо, — ответила синяя даль голосом деда.
— Разве так бывает, не хорошо и не плохо? Если я что-то дурное сделал, это всё одно правильно? Не понимаю.
— Бывает, сделаешь – пожалеешь, а не сделаешь, всё одно, пожалеешь. Мы все так устроены. Значит, мир так устроен, — объяснил дед.
— Ты сейчас ласковый и смирный, как в ночь встречи с Доброй, только я тебя тогда понимал, а сейчас ни в одном глазу, — попытался я объяснить, что уж больно заумно дед истолковывал простые вещи.
— А я не Жучка-красавица, чтобы всем кобелям нравиться. Объясняю, как сам выясняю. Зачем пришёл? Если за почтой, то иди. Тебя там письмо дожидается. Ящик второй день уже раззявленный. А то, ишь, Добрую мы с ним видели. Ты сон с явью не путай, — очнулся дед от дрёмы и вернулся на грешную землю, снова став желчным и ворчливым.
— Я тебе не сказал ещё, как она выглядела, когда соседку уводила. Да как часы её на углу разбивала, — выложил я в сердцах и метнулся в сарай проверить, что мне написали.
Ящик комода на самом деле оказался выдвинутым. Взяв сложенный вчетверо тетрадный листок, я развернул его и прочитал следующее: «Приглашаем Вас в 3 м. на товарищеский суд в качестве подсудимого в 15 ч. 00 м. 16 сен-я».
— Что за новости? Судить собрались в «3 м.»? В третьем мире, что ли? Какие товарищи, это понятно. А вот чем провинился?.. Шестнадцатый Сеня – это шестнадцатого сентября, в воскре-Сеня? — почитал я, покумекал, и побрёл обратно к Америке.
— Дед, а дед. Тебя когда-нибудь судили на товарищеском суде? А то я повестку мяту-рвату, рвату-мяту, взял, да и по почте получил. Будто в зад коленкой белой-белой, как у Ленки, — пропел я нервно, переделав слова одной из его песенок.
— Бог миловал, — тихо откликнулся дед и никак на мою самодеятельность не отреагировал. — Значит, не врал что её видел?
— Я только что её в руки взял. Только что прочитал, — снова обиделся я на Павла.
— Я тебе говорю, что не врал о том, что видел. А не о том, что врёшь, что не видел, — запутал меня дед окончательно.
— Хочешь верить – верь. А если нет, так на нет и суда нет, как ты учил. А я пошёл к суду готовиться. Он со мной… Или надо мной? Короче, впервые будет, — отмахнулся от старого и засобирался домой.
— Я талдычу, что поверил в то, что ты тоже не спал, когда Добрая проходила. Ишь, перья ещё не отрастил, а дыбом уже вздымает. Нюрка надоумила? Про суд товарищей. Это она была мастерица Павла своего стыдить да судом новомодным грозиться. Чуть что не по её – сразу кликала всех из миров, чтобы муженька устыдили-усовестили. Ух и стервозная была, пока не образумилась. А уже рано: смылся её Пашка-Вендиспансер в дольменные края. Тепе-еря очередь моя! — последние слова дед пропел на тот же мотив, что и я о повестке.
— Из какого она мира? — захотелось мне узнать, кто же был инициатором моего суда.
— Знамо дело, из какого. Из соседского. Ещё скажи, что Нюрку-Экскурсию не знаешь.
— Значит дружок расстарался. За Куклу мстит, не иначе. Не болела, а умерла. И тётя Лиля в его мире также. Не болела, не болела, а потом операция, и не стало её, как и в нашем. Я что, теперь во всех грехах от сравнивания миров виноват? Так получается? — расстроился я, не понимая, за что меня собрались судить.
— Не дрейфь, пехота. Может всё шуткой обернётся, — обнадёжил старый.
— Как я один мог сделать что-то такое, отчего все миры поменялись в одинаковую сторону? Невозможно же так. А про других посредников ты не слыхал, дед? Может, где в Америке такая служба имеется? — размечтался я, втайне надеясь, что не один повинен в мировых несчастьях.
— Нет никого больше. Никаких дублёров не было и нет, — развеял он мои надежды.
— Как… Скажи, как я взглядом могу огромными мирами ворочать? А он у меня не такой забористый, как у тебя.
— Как, да как. И сам я всего не понимаю, как. Ты зимой окно замёрзшее видел? Узоры морозные?
— Ну видел, — вздохнул я, не понимая, причём здесь зима.
— А теперь представь. Зима. Окно, замёрзшее с узором. Оттепель на дворе. Что будет?
— Растает оно. К чему это ты? — не оценил я его натюрморт.
— Не так сразу. Сперва, оно намокнет, а потом растает. Вот так же и миры. Мороз в них кончился, и разница начала водой проявляться. То есть, Калик всех выкосили, а наш стариковский глаз многого не видит. Да и по своим мирам не мотается боле, а норовит подальше сбежать и уже там начудить. Понятно что-нибудь?