— Я в семь вечера вышла – сандалий нет. Я в восемь вышла – сандалий нет. Я в девять, как дура с Сергеем на руках вышла, а на пороге ни сыночка, ни сандалий. Я в десять, в одиннадцать, в полночь!.. А он разлёгся на диване и в сандалиях спит. Мало того, ещё и грязный, как поросёнок. Побили тебя, или что вчера приключилось, ирод царя небесного? Ты что с малых лет вытворяешь? Я мимо тебя весь вечер ходила, так получается? Когда домой припёрся? Во сколько, я тебя спрашиваю? — всё шипела и шипела мамка, как перегретая сковородка, заждавшаяся масла, наверное, боялась кричать в голос, чтобы не разбудить папку и Серёжку.
— Мам, сядь пожалуйста. Мне надо тебе кое-что сказать, — попросил я маму, и она обессилено опустилась на диван.
— Что-то опять увидел, сынок? — забеспокоилась она, мигом забыв о походах за сандалиями.
— Не могу пока ничего сказать, но где-то нужна моя помощь. Ты должна понять, что не из баловства всё делаю, а всерьёз. В школу сегодня не пойду. Не могу туда идти, пока не выясню, где вот-вот осиротеют дети. Ты мне веришь, мам?
А мама сидела, молчала и редко всхлипывала по неведомой причине, о которой думать я был не в состоянии. Голова была занята бедой, а где-то в груди нестерпимо жгло или от сломанных рёбер, или так болела душа.
Наконец, мама встала и вышла из комнаты, а я поплёлся на веранду чтобы поставить сандалии на место, а потом сходить умыться из дворового крана.
Когда снова вошёл в дом, меня встретила мама с полотенцем и чистыми вещами в руках.
— Вытирайся и переодевайся. Если уже по-взрослому разговариваешь, значит, вырос. Давай условимся, что ты всё будешь мне рассказывать, а я не буду за тебя переживать. А сейчас съешь что-нибудь и ступай, — сказала она, а у меня язык не повернулся возразить, что ничего рассказывать не смогу ни сегодня, ни завтра, но и обманывать её у меня тоже не было желания.
Я съел всё, что приготовила мама, и до пробуждения младшего брата успел умчаться к Павлу, чтобы вместе с ним ожидать тревожные мировые вести.
* * *
Дед уже дежурил у сарая, и я проследовал в калитку и дальше через двор.
— Спал сегодня? — спросил, не взглянув на него, и уселся рядом. — Никто ещё не приходил?
— Поспишь тут. Нет, никого ещё не было.
Мы помолчали. Потом снова помолчали. Потом я не выдержал.
— Прямо, как на пруду на утренней зорьке. Дед, а дед. Мы с тобой поклёвки сазана ждём, как на рыбалке, или пролёта диких уток, как на охоте?
— Если бы спросил, не рыбаки ли мы, я бы сказал, что дураки. А вот про охотников складно не получается, — честно признался Павел, а потом вскрикнул: — Клюёт!
Я тоже услышал шум в подвале и увидел выраставшего над лазом Васильевича-первого. По его озабоченному лицу было без слов ясно, что у него известий про беду нет.
— Пусто? — спросил я коллегу.
— Да, — коротко ответил он, отыскивая глазами, куда бы прислониться.
— Остальных ждать будешь?
— Конечно, — кивнул первый. — Сейчас найду на что сесть.
— Валяй, — сказал я и обратился к Скефию с просьбой скрывать от людских глаз всех, кто прибудет во двор.
После Александра-первого народ повалил по одному и парами, и уже через полчаса во дворе сидело одиннадцать девятилетних посредников. Для полного счёта не хватало Александра из Татисия.
Я начал думать об осечке, о провале ожидаемого нами человека в какой-нибудь мир рядом с нашими. Может, он попал к тем сёстрам, которые такие же первородные, как братья-миры, но рассказать о сомнениях не решился. Сидел, как все, боялся и надеялся одновременно, что беда окажется в одиннадцатом мире или её там не окажется.
Прошло ещё полчаса. Одиннадцатого нет. Прошёл час. Результат тот же.
— Ещё ждать, или идти его искать? — спросил я у Павла.
— Его потом отыщем. А сейчас нужно идти в одиннадцатый мир на поиски беды, — изрёк старикан, не отрывая взгляда от сарая.
— Так, парни, — начал я командовать. — Мигом все по своим мирам и ещё раз прочесать Третью больницу. А если там нет никого, тогда… Не знаю, что делать. И сокрытия у миров попросите, чтобы на хулиганов не отвлекаться. Сбор здесь после обеда. Договорились? Третий останься.
Все закивали и неохотно начали расходиться, совсем не надеясь отыскать в своём в мире нежданную беду.
— А мы куда? — дёрнул меня за плечо Александр, от чего острая жгучая боль так и резанула в самое сердце, напомнив о рёбрах.
— Что творишь? — всхрапнул я, еле вдохнув.
— Извини. Забыл.
— Зато я тебя на всю жизнь запомню, — прохрипел я снова, но уже больше играя роль пострадавшего, чем от самой, медленно затихавшей, боли.