«Ещё и виноватым остался. Ладно, коли отпустили с миром, пора и честь знать», — решил я и, сгорбившись, удалился, так и не оглянувшись ни на деда, ни его фальшивую жену.
«Интересно, кто-нибудь ещё знает, что настоящая баба Нюра умерла?» — подумал я и прибавил шаг.
В моём мире никто о смерти настоящей бабы Нюры не ведал, и это я знал наверняка. Заборы вокруг дворов не ахти какие, стало быть, существование другой бабы Нюры тайною быть не могло, ведь она исправно ухаживала за дедом из моего мира.
Так, думая совсем не о том, о чём было нужно по заданию, я и дошёл до дома.
* * *
На следующий день нетерпеливо поджидал одиннадцатого. Прогуливался по улице и делал вид, что занят чем-то серьёзным. Когда за спиной свистнули, повернулся и узнал одиннадцатого, выглядывавшего из-за забора углового дома. Исподтишка осмотрелся по сторонам. Вокруг никого. Свистнул в ответ и засеменил к дружку, а тот на всех парах рванул во двор деда. За ним подоспел и я.
Павел сидел на своём посту и таращился, будто не знал меня вовсе. Пришлось его в шутку приветствовать:
— Здравия желаю! Я Александр из двенадцатого мира.
— Ты и представляться по-настоящему не умеешь, — ни с того ни с сего подосадовал дед.
— Как не умею? — опешил я в очередной раз.
— А так. Не умеешь, и всё тут.
— А как нужно? — решил я наладить разговор.
«Вдруг не пустит в сарай? С него станется», — встревожился не на шутку.
— Как на клятве. На зароке, что на горе нужно будет давать, ежели в настоящие посредники вздумаешь податься, — выстрелил дед очередной новостью, как картечью из пушки.
То ли на ходу он придумывал, то ли взаправду такая клятва существовала, и мне её придётся давать, кто этого упрямца разберёт. Я остановился и обиженно насупился.
— Ладно, проваливай. После обучу вас, пострелов, и клятве, и где её давать. Ступайте с Богом и не попадайтесь там, а то Угодника на подмогу кликать придётся.
Окончательно потеряв настроение, я шагнул в калитку. «Час от часу не легче. Что ещё за клятвы? Что за горы? Какой такой Угодник снова явился? Только к одному притерпелся, уже другое барабанит в голову», — расстроился и не заметил, как оказался в сарае.
Коллега уже был там и раскачивался на табурете, как на кресле-качалке.
— Куда рулим? — живо поинтересовался он.
— Теперь… Никуда, — выдохнул я безнадёжно. — Теперь тут сидеть будем, пока от новостей не опомнюсь.
— Каких новостей?
— Которые только что из печки. Ещё горячие, — ответил я раздражённо и поискал глазами, на что бы такое свалиться вмиг отяжелевшим телом.
— Ну-ну, — примиряюще молвил одиннадцатый. — Отдыхай. А пока, может, поделишься? Или это тайна вашего мира?
— Сам что про клятву посредника знаешь? Про гору, где её окаянную давать придётся? — начал я с горечью, предвкушая очередное разочарование от наставлений соседа.
— Ничего не знаю, — ответил близнец, не моргнув.
Я конечно засомневался: «Может врёт? А если не врёт? Вдруг и у меня какие-никакие козыри появились?»
— Про ругательства задание получил? — продолжил я осторожно.
— Сразу же после пещеры. Когда пытался к тебе пройти, но баба Нюра сказала, что рано ещё путешествовать. Взамен это задание выдала. Иди, мол, ругаться учись.
— А про Угодника, что в твоём мире известно? — поверил я, что о клятвах и горах он и в самом деле не знает.
— Про него мало что слышно, — признался Александр. — Но кое-что из секретов выдам, так и быть.
Мы перешли на шёпот, и он начал рассказывать всё, что ему было известно об Угоднике.
— Святой такой есть в церкви, иконы разные в его честь имеются. Он то ли библию написал, то ли подвиг совершил, точно не знаю. Бабка сказывала, что Угодник этот почти две тысячи лет назад жил. Ходил везде, людям помогал и в Бога учил верить.
Однажды он с самим Иисусом и другом Фомой шли и увидели, как у крестьянина телега в грязи застряла и ни туда, и не сюда. Вот Иисус их и спросил: «Кто из вас помощь окажет, а кто в сторонке постоит?» Николай и вызвался. Прыгнул в грязь, весь изгваздался, но телегу помог вытолкать. А Фома стоял в белых одеждах и сомневался.
Когда крестьянин уехал, а о том, что они с Иисусом были, ему ни Фома, ни Николай не сказали. Им двоим Иисус и говорит: «Тебя, Николай, теперь Угодником называть будут и в церкви вспоминать по два раза в год станут. А тебя, Фома, вспоминать только раз в четыре года будут и только двадцать девятого февраля, что в високосном году».