— А организацию приборки я поручаю тебе. Напиши пару записок первому и десятому, чтобы завтра… А для верности, послезавтра собрались, там и осилим. Хорошо? А мне сейчас, правда, много времени на думы нужно, — взмолился я, собираясь успокоиться и прийти в себя, а потом обмозговать новости по их горячим следам.
Одиннадцатый согласился взять организацию мероприятия на себя, и мы разошлись.
* * *
На следующий день я вернулся из школы и не выходил из дома до самого вечера. Лежал, думал о вчерашних новостях, и настроение то чуточку улучшалось, то окончательно портилось. Мама пару раз подходила, проверяла ладонью мой лоб, не заболел ли, пожимала плечами и удалялась.
Откуда ей было знать, что сынок с головой в фантазиях и путешествует по мирам. Забредает в сказочные места, спасает малых детей и ровесников, а то и немощных старушек. В общем, геройствует как может.
Потом задумался о более насущных вещах, о сигналах, о том, когда и при каких обстоятельствах они могут понадобиться. «Если они такие нужные, значит, и случаться будет всякое», — запугивал себя. А то, что это всякое уже заждалось за углом, ни капельки не сомневался. От всего этого впадал в такое уныние, такую хандру, что даже обыкновенные уроки делать не хотел, а о сигналах думать и подавно.
Для порядка начеркал на листке несколько слов и пронумеровал их цифрами, что потом должно было означать, для каких сигналов они придуманы, а из головы никак не вылезала «опасная» слива одиннадцатого.
Но с задумкой напарника об особом свисте я согласился. Только вот, в семье у нас свистеть запрещено. Бабуля за этим строго следила и, если что, прикрикивала: «Денег не будет!»
— Здесь нужно другое, — размышлял я, размышлял, и вдруг вспомнил, что недавно научился сносно копировать щебет синицы, а его-то и можно использовать вместо свиста.
Неожиданно для себя издал эту трель, прямо не вставая с дивана: «Тьи-пу, тьи-пу. Тить-тить!» Никто из домашних на синичий вызов не среагировал, никто не прибежал с порцией подзатыльников, и это небывалое обстоятельство улучшило настроение. Я порадовался и своевременному изобретению, и отсутствию наказания за его испытание, а потом взялся за уроки. «Если останутся силы на ругательства, одолею их тоже», — пообещал себе, а потом так и сделал.
* * *
В назначенный день приборки сарая я бодро вышел на улицу. Перво-наперво избавился от налетевших дружков, соврав, что командирован родителями по делам, и пошагал к Павлу.
Неладное увидел сразу, свернув на дедову улицу: старик сидел на лавчонке и щурился на декабрьское солнышко.
— Чего ты, деда, тут охраняешь? — начал я осторожно, когда подошёл к ёжившемуся на ветру Павлу.
— Тебя дожидаюсь, — обрадовался старик, а скорее изобразил радость. — Твоя шлёп-компания уже на месте. В сарайчике, значит, свирепствует и лютует. И конспирацию не блюдёт ни в коем разе. Вот я, старый пень, сижу тут и мёрзну, пока эти ироды там революцию устраивают.
— Сейчас же их угомоню, — пообещал я и собрался проследовать с мятежно-успокоительной миссией.
— Нет уж. Рядом садись. Вместе страдать будем, — приказал дед и не пустил во двор. — Там этот, адъютант твой, понагнал с полдюжины, теперь пыль коромыслом висит. А ты мне тут для сугреву надобен.
— Как это, для сугреву?
— А я пока на тебя злюсь, мне, вроде как, теплее становится. Или о холоде думать некогда, — объяснил старикан. — И вас, сорванцов, от чужих глаз оберечь нужно. Сам-то я уже давно о себе соседское мнение с репутацией испортил. И всё из-за профессии нашей.
Мне стало интересно, как дед испортил репутацию, и что ещё из него можно выудить, пока нам обоим придётся на улице маяться.
— Не растолкуешь? Про соседей. Что ты такого им сделал?
— Не только растолкую, — вскочил Павел со скамейки и начал раскланиваться из стороны в сторону. — Я те, голубчик, сейчас продемонстрирую.
Ничего подобного от деда я не ожидал.
Павел перестал бить поклоны, и это оказалась только разминка. Потом он намеренно сгорбился, вытаращил глаза так, что они вот-вот вывалятся из глазниц, сделал придурковатое лицо, наклонил голову к самому плечу и пошагал вдоль тротуара. В одну сторону пройдёт – взгляд от меня не отворачивает. В другую проковыляет – то же самое: пялится, словно чокнутый, и даже не моргает.
Мне от дедовой пляски с приглядкой стало не по себе, и я попросил его остановиться:
— Ты так отплясываешь, чтобы согреться или сглазить меня хочешь? Будет тебе. Садись уже. Или в хату пошли.
— Ага, — обрадовался Павел. — Не нравится моя цыганочка?