«Шутит старый. Значит не так всё плохо. Погожу с расспросами, подыграю ему, а потом приласкаю коробочками, упакованными и тяжёленькими, да по темечку его, упрямца. Колотить буду и приговаривать: Это тебе за пессимиста-хохмиста, это тебе за лётчиков-самолётчиков, это тебе за учительниц-мучительниц, это тебе за дворников-приборников», — размечтался я по своему обычаю.
— Ты что, заснул? Не переживай так за неё, она ещё всех Павлов переживёт, — пресёк дед мои рифмованные раздумья.
— Я за себя переживаю. И за парней. Пока нюни распускаю, там работа дожидается. И с тобой у меня счёты имеются. Так чего тебе надобно, старче? Хочешь стать столбовым дворянином в сто шестнадцатом мире? — пошёл я на деда в потешную атаку.
— Это хорошо, — молвил Павел и продолжил глазеть на сарай.
— Что хорошо?
— Хорошо, что очухался. У меня бы вскоре терпение кончилось, и я бы заслал за тобой.
— Сходить за хлебом? — предложил я.
— За хлебцем, конечно, надо. И за маслицем подсолнечным. И за картошкой. Всего понемножку.
— Я серьёзно спрашиваю.
— А я серьёзно отвечаю. Не бойся, на Родину не пошлю. Смотайся на Кропоткину. В магазин, что напротив твоей школы.
— А что мне Родина? В жизни тех хулиганов нет. Даже если есть, мне они нипочём теперь не страшные.
Я и сам захотел сходить к кинотеатру чтобы отыскать место, где мне крутили уши, а заодно поглазеть на афиши, просто так, на всякий случай, а вдруг там такие же, как в мороке.
В который раз поймал себя на мысли, что меня, и в самом деле будто подменили, и я начал думать и разговаривать на непонятном заумном языке.
Самым необъяснимым и пугавшим было то, что эта новая привычка начинала нравиться. «Совсем недавно, явился к деду после морока и двух слов связать не мог. Так долго объяснял, что со мной случилось-приключилось, а сейчас, поглядите на меня: встал с петухами и заговорил стихами», — задумался обо всём подряд и снова прослушал дедовские речи.
— Понял, почему? — спросил Павел уже раздражённо.
— Нет не понял. Я не слушал, а витал в облаках, — признался я, как на духу.
— Я бы и по глухонемому объяснил, ежели бы с пальцами своими совладал. Ладно. Идёшь на Кропоткину за буханкой ржаного, а если там масло постное есть, то и масла купи. Бутылку порожнюю с собой возьми. И трёшку вынь из ящика, что в столе.
— А почему не на Родину? Там на базаре и масло, и ржаной есть. Картошка опять же.
— Нельзя мне на Родину. Я там такой фокус выкинул, что меня до сдоха помнить будут и пальцами в спину тыкать. Так что мне от них ни молочка, ни маслица теперь не надобно. Поймал мысль или опять проспал?
— А про фокус этот расскажешь?
— Иди уже, разбойник. Будет нужда, не только про фокус расскажу.
Я чинно прошёл в дедову хату, не спеша всё приготовил, сунул деньги в карман шорт, а пустую литровую бутылку в холщовую сумку. Всё к походу в магазин было готово, и я вышел из хаты в образе озабоченного мировыми проблемами генерального секретаря КПСС.
— Гляньте на него, как он ножку тянет. Прямо одной пишет, а другой сразу зачёркивает. А ну бегом! И чтоб одна нога здесь, а другая опять здесь, — проворчал дед беззлобно, и я припустил в сторону улицы Кропоткина.
Поход в магазин много времени не занял. Дорога была привычной, по моей улице, прямо как в школу. Обернулся я быстро и, сдав деду сумку с бутылью масла и буханкой ржаного, протянул в кулаке сдачу. Дед восседал у обеденного стола и уже в свой черёд изображал председателя Политбюро.
— Спасибы не надо, я фокусами возьму, — решил я вернуть его в хорошее расположение духа.
Дед закрутился на табурете, словно тот начал нагреваться, а потом махнул рукой, встал, взял его в руки и понёс вон из хаты.
Уже во дворе догадался, что нёс он его к сараю. «Но там же есть табуреты, зачем там ещё этот?» — удивился я, а дед, на ходу начал обещанный рассказ про фокус.
— Фокус, как фокус. А то, понимаешь, оголили ляжки, бесстыдницы, и ходят по улицам, а нам, старикам, красней за них, — забубнил он по-стариковски.
— Какие бесстыдницы, какие ляжки? Я тебя о фокусе спрашивал, а ты о чём? — начал я раздражаться из-за невыполненного дедом обещания, когда тот уже устраивался на табурете.
— Так в том и фокус был, аки протест, что нечего им по белу свету ходить заголёнными дальше некуда. Правда, до сих пор не пойму, сам тогда осрамился или молодицу ту осрамил? Только как увидел её безобразию филейную, когда она в микроюбке не пойми зачем нагнулась посреди базара, тотчас во мне всё взбесилось. Так я тогда раскубрил пол-литровую банку сметаны, да и заметнул ей сзади, прямиком в блудное место. Ловко так заметнул, в самую ягодку угодил зарядом. Только пустая банка в руке корявой осталась.