— Я подхожу – открыто. Спускаюсь – закрыто. Вылезаю – снова открыто. Залезаю – опять закрыто, — завёл невразумительную речь напарник, а я вспомнил слова бабы Нюры об одиннадцатом, что тот ударился головой, и теперь с ним что-то не так.
— Где его мамка и бабуля? Куда спрятаться, когда они на твои вопли сбегутся? — заволновался я за себя, а не за подчинённого.
— Мамка в Михайловке плачет. Бабуля на Хлебогородке. Я спускаюсь, а там закрыто, — продолжил бредить шестой.
— Уже легче. А почему мамка плачет?
Что-то в его словах не просто встревожило меня, а начало сверлить в голове со скрежетом и скрипом, и не давало сосредоточиться.
— Как табель увидела, сразу в слёзы. А я спускаюсь…
— Какой табель? И что там закрыто, объясни уже, наконец, — не выдержал я, то ли бреда шестого, то ли скрежета сверла в голове, и вспылил. — Ты как себя чувствуешь? Что с башкой?
Я затряс дружка за плечи в надежде, что он придёт в себя, и взгляд его прояснится, но занемогший собрат ни на что не реагировал, а пребывал в своём открыто-закрытом мире.
«Стоп. А ведь точно, в мире. Знать бы как с ним общаться, чтобы спросить, что с бойцами?» — только подумал, как сразу же почувствовал тёплое дуновение.
— Иттить колотить, — вскрикнул я и отпрянул от «с-ума-шестого», который вытянул губы трубочкой и дул мне в лицо.
— Подумал, мир отвечает, а это ты с шуточками, — заголосил я и чуть было не кинулся на друга.
Во дворе завёлся Москвич, и моё расследование было прервано. Я метнулся к окну посмотреть, что там происходит.
— За мамкой едет в Михайловку, — сказал болезный напарник.
— А про учительницу с табелем, что скажешь? — решил я продолжить разговор, лишь бы снова не услышать открыто-закрыто.
Но разговора не получилось. Дверь на веранде с шумом отворилась, и я тотчас же выскочил в спальню родителей, чтобы нырнуть под кровать.
— Куда ты опять делся? — прозвучал недовольный голос одиннадцатого папки, когда тот проходил мимо.
— Я спускаюсь, а там закрыто, — отозвался шестой.
— Снова в прятки играем? — всё больше раздражался отец, не только не видя шестого, но и не слыша его.
— Подхожу – открыто, — донеслось из зала.
— Вылезай, я знаю, что ты под кроватью, — заявил отец, а у меня всё так и затрепетало внутри.
Почувствовал, что вмиг стал маленьким и безвольным. «Что творится? Очередной морок? Или сон?» — замелькало в голове, когда отцовские шаги начали приближаться.
— Вылезаю, — взвизгнул я по-детски и вылез навстречу неминуемому наказанию.
«Это мир сокрыл от глаз не меня, а шестого. Мы же оба для него чужие, вот он и перепутал», — тщетно успокаивал себя, когда меня снова схватили за ухо и потащили в зал к сидевшему у всех на виду шестому.
«Слава Богу, хоть он сокрытый», — вздохнул я с облегчением.
Отец одиннадцатого с силой толкнул меня на кровать, и я пристроился рядом с сидевшим и раскачивавшимся близнецом.
— Давно замаскировался? — спросил я шёпотом у дружка, давясь от странного чувства страха и неудержимого хохота, угрожавшего вот-вот вырваться из груди.
— Я в Михайловку, а ты дома сиди. Даже во двор не выходи, пока бабушка не придёт, — строго-настрого наказал одиннадцатый папка.
— Я подхожу – открыто, — ответил ему шестой.
— Заработало, — согласился я с братишкой, думая об отводе глаз, которое вывернул наизнанку одиннадцатый мир.
— Конечно, заработал, — отозвался отец. — Кто знал, что ты нас так подведёшь? А теперь сиди и учи всё, что нужно.
— Что он учить требует? — спросил я у шестого бойца, когда отец вышел из дома и зашумел, открывая ворота.
— Я не сумасшедший, — неожиданно пришёл в себя братец. — Я в толк не возьму, что случилось?
— Головой не ударялся? — решил я подсказать, а заодно и избавиться от дрожи в груди.
— С чего вдруг?
— И ладно, — отмахнулся я. — Когда же одиннадцатый вернётся?
— Откуда? — не понял напарник.
— Из твоего мира, наверное. Почём мне знать? Зачем вы с ним поменялись? — занервничал я и накричал на близнеца.
Шестой снова впал в помешательство и забубнил:
— Я ему, как человеку объясняю, что спустился, а там закрыто. А когда вылез, там опять открыто. Что непонятно?
Я не стал спорить, а сел рядом и задумался. Что-то тревожило, а вот, что именно, осознать не получалось. Мысли так и метались то к порке на Родине, то к несуразностям этого дня.
«Дед о чём-то таком предупреждал. Только тогда мир взял и вмешался в моё воспитание. А если мы все, как шестой, разом в дурачков содинаковимся, работе нашей точно конец».