— Нужно найти одиннадцатого, — сказал я шестому.
— Чудак-человек. Я же говорю: закрыто, — пробубнил сам себе напарник и продолжил изображать маятник.
— С кем разговариваешь? — спросила меня вернувшаяся домой бабуля.
— С кем, с кем. С домовым, — огрызнулся я бабушке, скорее от неожиданности, чем по злому умыслу.
— Домовой, домовой. Ты в трубу нам не вой. Не воруй златых колечек, а сиди себе за печкой! — весело и беззаботно, а главное, во весь голос рассказал считалочку занемогший Александр.
Я цыкнул на юмориста и замахал руками, а бабуля грустно взглянула на меня и сказала:
— Видать и впрямь сказился.
— Всё со мной в порядке. А папка уже уехал? — сменил я тему разговора.
— Уехал. А ты что, на гульбу собрался?
— Я на пять минут к бабе Нюре и сразу назад, — соврал я бабушке.
— Сбегай, коли невтерпёж. Только не пугай её стишками скаженными.
«Какими стишками? — обомлел я. — Она что, услышала, как шестой разговаривал?»
— Не работает! Не работает! — начал кричать в голос, лёгкий на помине.
Бабуля вздохнула и ушла, а я недолго посидел рядом с товарищем, посочувствовал и удалился.
* * *
Чем ближе подходил к калитке бабы Нюры, тем сильнее беспокоился. Чувство тревоги словно догоняло меня. Словно не давало оставить всё, как есть и убежать домой. Как мог прогонял его, но оно никуда не девалось, а всё больше усиливалось и углублялось.
Сдаваться мне не хотелось, и я поднял глаза вверх и обратился к миру:
— Мир номер одиннадцать, спасибо за шуточки. Теперь можно глаза не отводить. А мне пора искать твоего посредника, так что извиня… А-ай!
Не успел договорить, как в меня выстрелило таким морозом, таким лютым холодом, такой стужей, что мигом обожгло лицо, глаза и уши, а задушевная беседа с миром обратилась в пронзительный вопль от боли.
Я рухнул коленями на тротуар, так и не дойдя калитки. Ноги подкосились от нахлынувшего ужаса, глаза отказывались или открываться, или видеть, а потрогать их руками я не решался.
Когда начал приходить в себя, первым делом ощупал голову. Голова была в порядке, только покрылась инеем, но он сразу таял, как только я к нему прикасался. Это вселяло надежду, что не всё так плохо. Мне неожиданно подумалось, а не такую ли морозную травму получили дружки-пирожки от одиннадцатого мира. Вдруг и мне теперь останется ходить, ничего не видя, и бубнить про открыто-закрыто.
Я прижал обмороженные уши ладонями к голове и начал отогревать их. Боялся даже подумать, за что это мир так безжалостно поступил.
«Чуть-чуть до Америки не дотянул», — пошутил я, когда глаза начали видеть, после чего приметил знакомую скамью.
Поднялся на ноги и почувствовал прохладу от отсыревшей рубашки. Шагнул в калитку, прошёл по двору и заглянул в огород. В огороде никого не было, и я вернулся к хате, стукнул пару раз в окошко и позвал: «Баб Нюра».
Вместо отзыва, бабушка сама вышла на крыльцо и уставилась на меня испуганным взглядом.
— Батюшки свят! Что приключилось? На тебе лица нет, — запричитала она и заохала. — Кто тебя окатил? Неужто поймали обоих и святой водой охаживали?
— Это у вашей калитки с миром конфликт случился. Бог с ним. Я попрощаться зашёл. Предупредить, что возвращаюсь. Разрешение на проход, опять же, спрашивать нужно.
— Иди, касатик. Иди с Богом, — разрешила сердобольная бабушка и я пошагал к сараю, дверь в который была закрыта.
Подошёл, взялся за ручку и увидел заботливо выведенную надпись: «VI».
«Нет… Нет! Не-ет!» — сначала завопил про себя, а потом душевный крик вырвался наружу.
— Нет! Такого быть не может! — заголосил благим матом. — Это морок. Так не бывает…
— И этот тронулся, — услышал за спиной причитания бабы Нюры.
С силой рванул на себя дверь шестого мира и почти запрыгнул в левый лаз подвала. Уже в полёте отметил: «Спускаюсь – открыто».
Глава 18. Чему не научат в школе
— Стой, тебе говорят! — ревел мне в след рассерженный Павел. — Стой!
А я шагал и мотал головой. Вопил, но уже не так громко, как в начале помутнения.
— Меня там не было. Враки всё это.
Начал приходить в себя только у калитки, когда собрался отворить её и убежать домой, как вдруг, что-то тёплое коснулось лица, распухшего от ледяного ожога. Сразу вспомнил, что обморозился возле скамейки и замер на месте.
— Туда тоже не пойду. Там холод лютый. За Америкой направо. А здесь тепло, — скороговоркой протараторил, будто в бреду.