После таких слов я сконфузился и стал разглядывать себя, будто видел впервые. «Допустим, платок, как платок. Шерстяной. Правда, повязан уж больно мудрёно. Но детям зимой всегда такие платки повязывают, когда на улицу на мороз выводят. Вот только про юбку такого не скажешь, а юбка на мне имеется, ничего не попишешь. Так это чья-то шутка. Могли же опоить сказочным зельем, а потом нарядить в девчонку. И лукошко запросто могли в руку пристроить. И гадостей про подснежники наговорить.
…Узнаю, кто это сделал, все окна из рогатки вышибу».
Разозлился я на того, неведомого, который так подшутил, а заодно на себя за беспамятное в том участие.
— Дальше трунить будете или уже дорогу покажете? — спросил я, как можно спокойнее.
— И правда, Скефий, что он тут делает? — услышал я второй могучий голос.
— Учится быть самим собой и не бояться насмешек, — ответил мужик, который разговаривал со мной с самого начала.
— Всё равно завтра ничего не вспомнит, — послышался чей-то такой же дюжий, но женский голосище.
«Батюшки свят, — обомлел я. — Это точно не месяцы. Среди них тётки какие-то, а это не по правилам. И имя у мужика неправильное, не название месяца».
— И пусть. Зато в душе эти знания останутся, — заупрямился Скефий. — Сейчас поговорю с ним и отпущу. А вы запомните его как следует, и когда явится в гости, знайте, возможно, он наш головастик.
Меня так и затрясло от страха. «Сейчас со мной этот бугай беседовать будет, а он пострашнее у-родинских. И что я за головастик такой? Из меня что, лягушка вырастет? Или жаба? А потом поцелует какой-нибудь захудалый принц, и я в принцессу превращусь?.. Мамочка-а».
Я всхлипнул и заплакал горючими слезами. Так стало жалко себя, головастика, что, казалось, ничто на свете не сможет меня успокоить.
Все мужики и тётки потеряли ко мне всякий интерес и снова повернулись лицами к костру. Потом так же одновременно замерли и погрузились в оцепенение. Только Скефий стоял и не отворачивался от меня. Терпеливо ждал, когда перестану жалеть себя и смогу с ним пообщаться.
После того, как совсем успокоился и перестал всхлипывать, он заговорил:
— Ближе подойди и ничего не бойся. Это всё, как морок, а мы вовсе не такие, какими ты видишь. Только по-другому не можем людям на глаза показываться: не выдерживают их разумы.
Не доросли ещё люди, да и вряд ли дорастут, если не будет среди них головастых. Вот ты, к примеру, можешь таким стать, а можешь не стать. Как повезёт. Как мамка наша решит, так и будет. Шанс такой в тебе живёт, это правда, и помощница её это в тебе увидела.
Я стоял столбом. Вытаращил глаза от незнакомых чувств, и тоже, как и все вокруг, оцепенел. Стоял, слушал могучий голос Скефия и мало что понимал, зато перед глазами появились красочные картины, будто я сидел в кинотеатре на первом ряду, а все эти виды показывались для меня одного.
Голос Скефия подстёгивал фантазии, и я продолжал представлять себе то, что приходило в голову с его словами. Всё новые и новые картины зарождались в моём воображении и тут же отражались на огромном экране.
— Я сейчас с твоим сердцем беседую. Лучше сказать, с душой. Ум твой завтра очистится, и не вспомнишь ты ни одного моего слова, а вот душой станешь крепок, как булат. Будешь братьям помогать, как должно. И не только им, а и всем нам, мирам. А нас, как ты уже умом увидел, не двенадцать первенцев, а больше. И не все мы мужского пола. Есть среди нас будущие матери вселенных.
Я хоть и был в кинотеатре, но почти всё понимал и обо всём сказанном пытался подумать и запомнить.
«Значит это миры у костра, а со мной двенадцатый разговаривает. Врёшь, дяденька мир, я всё запомню. Я умом крепок, особенно если время на размышление дать. Как успокоюсь, не просто каким-то булатом буду, я кремнем алмазным стану. Из меня такие искры полетят, если кто пальцем или словом тронет, на всю жизнь обожгутся», — размышлял я, пока картины сменяли друг друга и проплывали перед глазами, а Скефий продолжал разговор.
— Когда мы станем взрослыми, и мама наша уйдёт от нас навсегда, будем метаться в холодном космосе в одиночестве и искать свои половинки. Если повезёт найти свою пару и полюбить друг друга, соединимся мы навечно и огородимся от всего света. И чем больше любовь наша будет, тем сильнее мы невидимыми станем. Как чёрные дыры в человеческом понимании. Только не дыры в той тьме пребывают, а таинство там происходит. Таинство зарождения новых миров. И чёрные дыры такие могут совсем малыми быть, а могут размером с огромную галактику. Все мы мечтаем найти друг друга и полюбить так, чтобы любовь наша была размером с такую галактику. Затем взрыв у нас случится, зарождение…