— Я вас двенадцатым называю, дяденька Скефий? — прервал я заумные мирные речи и подивился своей наглости.
Скефий перестал читать лекцию о космической любви и сначала взглянул на меня удивлёнными глазами, а потом быстро заморгал и сказал, будто сам себе:
— Точно кандидат в головастики.
Потом он повернулся лицом к костру, а в костре что-то задвигалось, зашевелилось, и я только тогда рассмотрел, что не костёр это вовсе, а та тётенька с афиши кинотеатра, которую видел после хулиганской порки. Только в пламени она жарком сидела и как на афише держала в руках виноградную лозу со спелыми кистями. Но ни тётенька, ни лоза, ни кисти в пламени костра не сгорали.
«Она не обугливается, а как будто живёт и всегда жила в огне-пламени? Вот чудеса», — ошалел я от продолжения морока.
— Живи и надейся, — сказала ещё более причудливым и объёмным голосом тётенька.
— Живу и надеюсь, — ответил ей Скефий и поклонился.
— Вы сейчас обо мне? Или о твоей будущей подружке? — спросил я у Скефия и тётеньки.
Что тут началось, словами не опишешь.
Скефий так рассмеялся громогласным басом, а вслед за ним все остальные, гревшиеся и дремавшие мировые братья с сёстрами, что меня будто взрывом с ног сбило, и полетел я кверху тормашками над лесом, кружась, как волчок. А миры вокруг костра всё продолжали и продолжали неистово и дико хохотать, сотрясая всё вокруг, отчего я вертелся и летел, куда подальше в неприветливую чёрную пустоту.
Страшно мне не было, нет. Понимал, что всё не взаправду, и мчался, ожидая, когда начну привычно падать с высоты, как это не раз снилось, и очнусь в своей постели, ничего не соображая и не помня.
Только голос тот женский снова летел рядом и что-то нашёптывал, но я ничего и слушать не хотел о подснежниках, а потому продолжал нестись сквозь пустоту, пока не сообразил, что это голос огнеупорной тётеньки.
— Это и есть Двенадцатый, как ты нарёк его. Только я ему при рождении другое имя дала. Скефием его назвала. И первый он был у меня сын. А за ним Татисий, а за ним Наверий, а за ним Вардиний, Феоний, и… Леодий, и Реводий, и… И Мелокий, и…
Не успев дослушать несгораемую тётеньку, я со всего маху влетел в свою кроватку так, что у неё ножки разъехались, а металлическая сетка под напором моего падавшего из космоса тела достала до пола.
Я в мгновение ока выпрыгнул из постельки-батута весь в холодном поту от ужаса. Но вокруг было темно и тихо.
«Ночь, значит, а мне кошмар приснился», — подумал, кое-как успокоившись и уняв дрожь в груди. Потом осторожно забрался в кроватку, немного поворочался и заснул.
Глава 19. Душевный кошмар
В то утро я проснулся поздно. И не утро уже было, а полдень. И не проснулся, а мама растолкала, чтобы пообедал. Встал, как малахольный, и зачем-то к зеркалу, словно оно знало тайну, которую мне позарез нужно было выведать. Но из зеркала вытаращилось моё же отражение, и оно оказалось ничуть не умнее меня.
«С чего это появилась привычка, как проснусь, бегом к трюмо и давай читать, что на мне за ночь намалевали? Может уши снова обожгли в мороке-кошмаре или синяк под глазом поставили? А если мамка спросит, что это за узор у меня пониже спины, должен же заранее ответ правдоподобный придумать или не должен?
Вот и сегодня гадость вроде кошмара снилась, хорошо следов не оставила. И на том спасибо. Но что-то беспокоит, что-то позванивает в колокольчик над темечком».
— Иди уже. Не в ресторане питаешься, — донеслось со двора.
— Иду! — закричал я, что было сил, чтобы воплем прогнать тревожные мысли, а заодно звоночек над темечком.
Обед был на славу. И молодая картошка, и помидоры, и огурчики, и варёная курочка, и даже жареные караси, которых папка без меня наловил на каком-то пруду. Но я не был на него в обиде. «В следующий раз не отвертится. Поеду с ним на рыбалку на новом авто».
— Трясло сильно? Что говорят? — спросил отец у бабули, когда обед подходил к концу.
От его вопросов я даже вилку из рук выронил, а надоедливый и неугомонный колокольчик снова затрезвонил. Мне живо представилась трясущаяся в лихорадке бабуля, а рядом с ней врачи в белых халатах с резиновыми трубочками на шеях, которые суетились и что-то делали с занемогшей бабулей, но ничего ей не говорили.
— Чуть-чуть трухнуло. Несильно, но долгонько. Когда скотина замычала да собаки залаяли, всё и затихло. Лестница, что за домом, в огород упала. Да сажок с каменьев съехал, но о нём знаешь: поправил уже. У соседей тоже всё обошлось.