Когда прошёл Америку и взялся за ручку бабушкиной калитки, в голове что-то щёлкнуло, отчего сразу же подумал о том, что куда теперь отправляться я не знал. Тотчас пожалел, что не спросил у шестого Александра, помнит ли он, кто из братьев тоже был третьеклассником.
Когда вошёл во двор и помахал рукой бабе Нюре, а она в ответ своей тяпкой, подошёл к дверям сарая и остановился, чтобы поблагодарить мир. Встал так, чтобы никто не увидел и произнёс вполголоса:
— Мирушка шестой, спасибо, что помог с Александром. Спасибо, что сокрыл его.
После этого по-хозяйски распахнул дверь в сарай с римской шестёркой на некрашеных досках.
«Помнишь, как орал свою истерику? Помнишь», — опять уплыл в рассуждения, ставшие привычными.
До того увлёкся разговором с самим собою, что и не заметил, как оказался в подвале. Если бы не душа с её колокольчиком, точно бы и вылез, незнамо куда.
— Стой, — скомандовал себе. — Залез в печь, а груздем не назвался?
Остановился у лесенки из подвала и уже взялся за неё руками, а потом замер и задумался, что же предпринять. «Вернуться во двор и у мира спросить, куда дальше ехать? А ещё: Я головастик! Я головастик! Икринка я лягушачья, если не жабья».
— Кому здесь жабы не нравятся-а-а?! — громыхнуло вокруг меня оглушительным женским голосом.
Так громыхнуло, что мигом присел от страха и сжался в комочек. Показалось, что вовсе не в подвале, а в сказочном лесу, из которого со всех сторон прилетает эхо, а сам лес растёт в огромном-преогромном зале, потому как, уж больно раскатистым был голос, больно объёмным.
«В подвале таких голосов быть не может. Даже если они знакомые, — рассудил я. — Нет-нет, голос точно знакомый. И говорил не серьёзно, а еле сдерживаясь от смеха. Что ему ответить?»
— Тётенька Жаба, простите. Не знал, что тут живёте-поживаете, и обидеть не хотел, — жалобно попросил я прощения, представляя какого размера тётенька, если у неё такой голосище.
— Ува-ажи-ыл! — рассмеялся голос в ответ, и только я вздохнул с облегчением, как меня снова огорошили: — Ты что, правда, подумал, что я жаба? Ну, Головастик, ты и фантазёр.
— А кто вы? И почему разговариваете таким голосом, что подумал опять в сказку попал?
— Значит, помнишь, что бывал в моей сказке? — спросила громогласная тётенька.
— Не знаю. Но уже видел одну женщину в костре. И летал вверх тормашками, как… — запнулся я, не сумев подобрать нужного слова.
— Вспомни, в чём была одета? — продолжила насмешки тётенька жаба.
Хотел обидеться на неё, но над головой снова звякнуло. Сразу в памяти всплыло лукошко, валенки, а за ними юбочка. А сверху этого безобразия ещё и платочек плавно опустился, как парашют, и повязался на шее. Широченный, шерстяной, колючий зараза, но тёплый.
— Шутить я и сам умею, но только над сверстниками или родными. Ещё над дедом Пашей. А я сейчас в морок провалился? — вспомнил я о звоночке и решил выяснить, о чём нужно подумать или спросить.
— Называй, как хочешь, но здесь только я тебя слышу, а не дети мои или другие люди. И в прошлый раз, когда ты имя сыночка назвал, я тебе внимала, и я твою просьбу выполнила.
«Батюшки свят, — обомлел я и задрожал. — Со мною мировая мамка разговаривает».
— Правильно мыслишь. Всё я сделала. И пока у детей моих головы от другого кружатся, я за них ответ держу. Да не бойся меня, Головастик. Я женщина не злая, хотя… Имя моё стало у людей недобрым, но и за это на них не сержусь. А посмеяться и сама люблю. Ха-ха-ха-а!
— Значит, если понадобится, я вас в подвале всегда найду?
— Не надейся, что всё время разговаривать буду, или холодом космоса дышать, или жаром своего сердца. И с глупостями лучше не приставай. Без тебя хлопот не оберёшься. Вот когда будешь веселиться да куражиться, и я где-нибудь рядом буду, обещаю. Теперь ступай в мир Даланий, третий по-вашему, по-людски.
— А сейчас я у кого был? — быстро спросил я.
— Как есть, Головастик, — рассмеялась в ответ Кармалия. — У Реводия был. У шестого по-вашему.
Я пулей вылетел из подвала, мысленно благодаря Кармалию, называя её «Мама Кармалия», словно она только что стала моей крёстной матерью.
«Она же мысли слышит, как слова, и скрыться от её глаз не скроешься, потому как на страже Мироздания стоит, — задумался я и снова потерял связь с реальностью. — Значит был у Реводия. Шестой – Реводий. Если двенадцатый по-нашему, а первый по-матерински Скефий, тогда шестой по-нашему, какой по-матерински? Запомню пока так: шестой – Реводий, третий – Даланий.