— Как это, не сказывал?! — взревел дедуля и спрыгнул с табурета. — Ты что же это? Всё, как есть, выдумал? Ирод царя небесного!
— Калика говорил слово «человек». Беда с человеком, а про то, что человек тёткой окажется, сам не знаю, откуда это в голове. И про Третью больницу он не болтал, и про то, что она не только ноги сломает, а ещё голову, когда пробиваться к нам будет. Об этом тоже ни слова не было, — перебирал я незнамо откуда всплывавшие воспоминания и сразу их озвучивал. — И моё отражение сегодня рожу скорчило, потом пальцем у виска крутило, а я всё о какой-то ментарфозии думал. У папки ещё про неё спросить хотел, когда он меня проиграл.
— Рановато ты начал видеть… Очнись, тебе говорят. Всё в порядке. Такие вещи нормальные, хотя аномальные. Но больно рано это с тобой началось. Ты что, и на девиц уже другим местом зыришь? — успокаивал меня дед, а сам продолжал расспросы.
«Оказывается, он обо всём таком знал и до сих пор молчал».
— Нет. Третий глаз у меня ещё не открылся.
— Какой ещё третий глаз? — почему-то не понял Павел.
— Который в тринадцать лет открывается. Которым на девок потом смотрят.
Дед не просто прыснул от смеха, дед от него чуть не порвался, как старая гармошка на свадьбе. Захохотал так, что, наверно, во всех мирах было слышно. Мне даже показалось, что голос у него стал раскатистым и могучим.
«Откуда столько сил на хохот берёт? А ещё старым прикидывается. Сам, вон, даже женским переливом смеяться не брезгует», — подумал я, а дедов перелив зазвучал ещё громче.
Наконец старикан успокоился и, усевшись на табурет, изобразил смеющийся вариант забористого взгляда.
— Третий глаз, говоришь? Так это дело ещё никто не называл. Сам придумал, или кто подсказал? — еле сдерживаясь, спросил Павел.
— Баба Нюра одиннадцатого так научила, — признался я.
— Она может. Она ещё не такому научит. Так ты кроме рожи в зеркале другого пока ничего не видишь? Вокруг себя? — спросил дед, когда успокоился.
— Только во сне, а в жизни – нет.
— Если ты про эту тётку во сне видел, про больницу, про её голову, тогда это правдой может быть, а сон твой вещим окажется, — думал дед вслух, как и сам я совсем недавно.
— Ничего такого я не видел. Сказать во сне кто-то мог, а вот картинок никаких не было. Одна какая-то метнафорза была. Точно была. А что за напасть, не знаю.
— Метаморфоза. Слово такое есть. Означает превращение гусеницы в бабочку или червяка в кузнечика, — поделился Павел учительскими знаниями.
— Не то, — отмахнулся я. — От метаморфозы любая женщина становится красивой. Это я точно знаю, а вот откуда?
— Это не метаморфоза, а водка, — сказал старый и снова как захохочет в голос, но уже только своим стариковским смехом.
— Чего ты надо мной смеёшься с утра? — разобиделся я. — Я тебе ещё не всё про Калику рассказал, а ты хохочешь.
Дедову улыбку, как ветром сдуло.
— Как не всё? А ну продолжай рапорт по всей форме.
— Сначала сам ответ держи. Где мне сыскать девчушку?
— Вдруг, нет больше недосказанного, откуда мне знать? Может, врёшь ты всё, а я тебе до времени такую тайну открою, что твоё отражение покажется ерундой, а не страшилкой.
— Как нет? А про то, что как только Угодник сообщил о несчастье, оно вмиг другим стать может. Мало? Так оно совсем в другом мире, а не в нашем с тобой случиться сподобится. Опять мало? А тётка дядькой сотвориться может. Скушал? Ну-ка, говори, где девчушку сыскать, а то я ничего этого не скажу. Даже не проси, — выпалил я деду всё, о чём знал, с дальним прицелом.
— Ты, что же это, Ёшкин кот, меня за дурня держишь? Думаешь, умом ослаб? Да я тебя вмиг просветил, аки рентгеном. Думаешь, сжалюсь над мальчонкой, невзначай сболтнувшим свои секреты, да укажу, где девчушка обитает? Накось, выкуси!
Как не крути, но изуродованными пальцами дед не смог показать фиги с маслом, а я пожалел о том, что и в самом деле хотел обхитрить его. Всё понял старый. Не мог не понять. А я нисколько не сомневался, что он слышал о змеином хвостике. Проще говоря, о шутках, которые устраивает будущее, если кто-то о нём узнаёт. Я и рассчитывал на то, что дед всё поймёт и за такие хитрости у меня или появится шанс всё узнать от него самого, или повод поговорить с Кармалией в его же подвале. Узнать от неё о девчушке-помощнице. А вот, после дедова кукиша я понял, что поступил нехорошо, поэтому повинился:
— Извини. Бес попутал. Если не можешь сказать, не обижусь. Нельзя, значит, нельзя. Прости.
А дед, видно, ожидал совсем другого, потому как мигом замолчал и засопел, почёсывая бороду пальцами, не сумевшими изобразить кукиш.