Священник, ожесточённо врываясь сандалиями в ворох трав, не демонстрировал усталости, ещё и, успевая, трещать. Воздух, он глотал, как карась, выброшенный на берег и скармливал россказни и байки, одну за другой. Большой свет, как она и подозревала ранее, оказался уж чересчур сложным.
Её родной хутор и близлежащие хутора дядьки Жарта и Селины с мужем, оказывается, название имели: Свободные. Чего именно так? Оказывается, их места считались уж чересчур труднодоступными и сборщики подати, что представали наглыми напыщенными мужиками, редко доходили к их границам. Ну, разок лет в пять - десять. Вот оттого в больших городах, их и прозвали таким образом. Неприятность только в том, что в крупных населённых пунктах, об этих хуторах - никто толком не знал. “ Ну, здесь, кто им лекарь?” - Подумала девушка.
Прибрежная зона, пустовала вплоть до первых рыбацких поселений, где те ставили пирсы, мастерили шхуны и питались с улова, и с даров степных, когда злачные перемалывались, и становились сладкой сдобой к столу. Но это всё ерунда, коли сравнивать с густым и разношерстным населением города, где заядлая моряцкая публика кутила в кабаках и просаживала честно и не очень заработанные денежки. Где песни смолкали лишь в моменты концовок запоев, а улицы сверкали празднествами и радостным гамом, срываемым с губ всех народов и языков.
Девушка, с ожесточением впитывающая восхваления священника родному городу, первое время удивлялась, что отец Салто, раскрывает такие... слегка не приличествующие сану и положению - подробности. Но огонь, горящий в глазах рассказчика, быстро её разубедил, потому что преподобный пылал патриотизмом к городу, его вскормившему, в переулках которого он босяком клянчил монеты у дородных господ. Или впрягался в оглобли, и тащил тяжеленную повозку за собой, зарабатывая все те же медяки.
...”в жестоких людских лицах, вырубленных из чистейшего гранита, не видно и капли сострадания. И глаза. Глаза, источающие не ровное тепло дружелюбия, а пламенный огонь, бушующий в зрачках, чьи всполохи опаляют жестокосердием. Народ, втянутый в войну с ними - обречён на истребление. Каким бы радужными, не казались его чаяния”.
Увиденное в том сне, порождённом эликсиром, оживало вновь. Пугало грозной картинкой. Этот священник был таким же, как и орда тех фанатиков, бороздящих просторы пустыни. Они были готовы на все, впрочем, как видимо, и он. Сзади раздался звук, по звонкости, превосходящий битьё посуды. Лайра встрепенулась, со всем известным смущением, когда уходишь в мысли, и прокидываешься, а в этот момент на тебя все укоризненно или испытующе смотрят. Но на раз сей, ей повезло, потому что всем было не до неё. Её спутники были заняты. Отец Салто раздавал лещей и подзатыльников скулящему Кастару, согнувшемуся в три погибели. Ворожея, одна, как дура, бесперебойно стучала зубами от холода и цеплялась ногтями в лямку сумки. От волнения гладь кисти побелела, отчего вены буграми вспучились, казалось, оживая собственным расцветом.
Никому не оставалось до неё дела... занудный святоша костерил почём зря, приспешников, выдавая плюхи с правой и левой руки поочерёдно. Кастар, вкушал учебную методику, издавая мелодику свиней. Его заботливо поддерживал могучий товарищ, нашептывающий на ухо успокоительные фразы. Ворожея прыснула и решила присоединиться к трагедии, чтоб словить и свой заряд хорошего настроя.
Идейка была недурна собой. Но там разворачивалась нешуточная трагедия. На её бледное и замороченное лицо, но сияющее улыбкой, все посмотрели, слегка... мрачно.
Небритый стражник её встретил более того, весьма враждебно: - Тебе наадо чегоо? Можеет пойдеёшь подобру-поздорову?! - Священник, на удивление, поддержал подчинённого, и чинно сложив ручки, попросил девушку удалиться. Цитата: “Во избежание, ссор. Кастару плохо. И не следует тормошить человека в минуты телесной боли.
Ворожея деланно зевнула: - Извиняйте, чего уж там. Просто пришла, по-сестрински утешить. Вижу ж дурно моему любимому, так как же его не пригреть под ласковым крылышком. - Девушка сочувственно поцокала языком, - это, по-моему, нормальная реакция, при язве желудка.
Кастар поперхнулся, и стал оседать на примёрзшую траву, чтобы, быть может, её покушать. Скот же, как-никак. Его товарищ, наоборот, забил на все причитания и дурное самочувствие, заинтересованно воззрившись на девушку. И, наверное, впервые за небеса знают, какое время, он открыл рот, словно выплёвывая оттуда набившийся песок: - Это предположение или диагноз? Ты лекарь?